9. Смута

474–783 годы п. Х.

1081–1381 годы н. э.

В сущности, произошло две катастрофы, одна побольше, вторая поменьше. Та, что поменьше, пришла с Запада.

В это время о Западной Европе мусульмане знали столько же, сколько европейцы впоследствии – о сердце Африки. Для мусульман все пространство между Византией и Андалусией было более или менее первобытным лесом, населенным людьми настолько дикими, что они едят свинину. Говоря «христиане», мусульмане имели в виду Византийскую церковь или различные небольшие церкви на подконтрольных мусульманам территориях. Они знали, что дальше на западе в свое время процветала могущественная цивилизация – в Италии или на берегах Средиземноморья, куда мусульмане регулярно наведывались, еще можно было встретить ее следы; но еще в Эпоху Невежества, до рождения ислама, эта цивилизация погибла, и теперь от нее не осталось ничего, кроме руин и воспоминаний.

Нельзя сказать, что мусульмане были совсем неправы. В самом деле, Европа долго пребывала в ужасном состоянии. Несколько столетий атак германских племен, гуннов, аваров, мадьяр, мусульман, викингов и прочих превратили ее в место, где жить было невозможно – только выживать. Почти все в Европе были крестьянами. Почти все крестьяне работали на износ от рассвета до заката, чтобы спастись от голода и поддерживать тонкий слой высших классов – военной аристократии и священнослужителей (поскольку священникам и монахам запрещалось жениться, их ряды пополнялись в основном из числа военной аристократии). Кроме немногих становившихся служителями церкви, мальчики из высшего класса не обучались практически ничему, кроме искусства боя.

Однако где-то в одиннадцатом столетии достигли критической точки последствия небольших технологических изменений, накапливавшихся все эти годы. Изменения эти были столь невелики, что в то время проходили практически незамеченными. Одним из них стал модифицированный «тяжелый» плуг, окованный железом, который прорубал корни и, в сравнении с прежними моделями, оставлял более глубокие борозды в плотной и влажной почве северной Европы. Тяжелый плуг позволял крестьянам расчищать леса и растить хлеб в местах, прежде считавшихся непригодными для земледелия. Короче говоря, у крестьян появилось больше земли.

Вторым изобретением стал лошадиный хомут – несколько улучшенное ярмо, которое использовалось, чтобы запрячь в плуг вьючную скотину. Ранняя версия ярма из-за своей формы подходила только быкам. Если попытаться запрячь в ярмо лошадь, оно пережимало ей горло и перекрывало доступ воздуха. Но однажды какой-то неизвестный изобретатель изменил форму ярма так, что теперь оно давило лошади на плечи и грудину, а не на шею. С таким ярмом поля можно стало вспахивать лошадями, а не быками; а лошади шли в плуге вдвое быстрее быков, так что за одно и то же время вспахивали намного больше земли.

Третьим изобретением стало трехпольное земледелие. Выращивание хлеба год за годом на одном и том же месте истощает почву, так что земледельцы должны время от времени давать своим полям «отдохнуть». Но кушать хочется всегда: так что европейские крестьяне привыкли делить свою землю на два поля. Каждый год они сеяли на одном поле, а другому давали «отдыхать». На следующий год засевали второе поле, а первое стояло пустым.

Однако за столетия европейцы поняли, что не обязательно давать полю отдыхать каждый второй год. Оно остается таким же плодородным, если оставлять его пустым и через два года на третий. Постепенно крестьяне начали делить свои земли на три поля, и каждый год засевали два из них, а пустым оставляли третье. В результате у крестьян появилось на одну шестую больше земли под вспашку на каждый год.

Что приносили в жизнь эти небольшие перемены? Не так уж много. Просто помогали крестьянам время от времени получать дополнительный продукт. Имея дополнительный продукт, крестьяне отправлялись в установленные дни на перекрестки дорог и там обменивались с другими крестьянами, у которых имелось в избытке что-нибудь другое. Блага, к которым они получали доступ, становились все обильнее и разнообразнее, и порой у крестьянина появлялись время и силы оторваться от изнурительного труда в поле и заняться каким-нибудь ремеслом, изготовлением на продажу вещей, которые ему хорошо удавались. Некоторые перекрестки превращались в более или менее постоянные рынки, и постепенно вокруг них вырастали города. Города привлекали к себе людей, способных изготовлять разные вещи на продажу постоянно, в качестве основного своего занятия. Появление денег позволило некоторым людям все время путешествовать с рынка на рынок, с ярмарки на ярмарку, покупать и продавать. Деньги снова вернулись в употребление – а с ними и возможность их копить, и (для самых богатых европейцев) возможность путешествовать по свету.

И куда же они отправлялись? Поскольку этот мир был весь пронизан религией и религиозными суевериями, они ехали в святые места на поиски чудес. Те, чьи средства были ограничены, посещали только местные святыни, но те, кто мог позволить себе больше, отправлялись в Святую Землю. Для западных европейцев это было долгое и опасное путешествие, к тому же в отсутствие универсальной валюты они могли расплачиваться только золотом и серебром, что делало их первейшей мишенью для разбойников; поэтому пилигримы часто собирались большими компаниями, нанимали себе телохранителей и организовывали групповые «экспедиции» в Палестину. Там они посещали места, где жили, бывали, трудились и умирали Христос и его ученики. Они молили Господа о прощении грехов, делали большой шаг вперед на пути к спасению души, покупали себе амулеты для излечения от болезней, приобретали и разные соблазнительные вещицы из числа тех, что можно было найти на восточных базарах, запасались реликвиями и сувенирами для родственников – и отправлялись домой, чтобы там вспоминать о величайшем в своей жизни приключении.

Затем турки-сельджуки «отжали» Палестину у толерантных Фатимидов и безразличных Аббасидов. Турки были новообращенными мусульманами – и, следовательно, ревностными в вере. Но трезвость, умеренность, милосердие и прочие добродетели не слишком их интересовали; зато они преисполнялись праведного гнева, сталкиваясь с последователями иных вер, особенно родом из далеких и более варварских стран.

Так христианские пилигримы обнаружили, что в Святой Земле их встречают всё менее и менее гостеприимно. Не то чтобы их били, пытали, убивали – ничего подобного. Скорее, они испытывали постоянные мелкие унижения и стеснения, ясно показывающие, что они здесь люди второго сорта. В любой очереди их ставили в конец. Чтобы посетить собственные святыни, им требовалось специальное разрешение. За любую мелочь с них драли деньги; торговцы не желали их замечать; чиновники обращались с ними грубо; словом, они постоянно сталкивались с мелкими, но раздражающими и возмущающими неудобствами.

Когда паломники возвращались в Европу, им было на что поругаться и пожаловаться; однако рассказывали они и о сказочных богатствах Востока, о роскоши дворцов, мимо которых проходили, о том, что даже простые люди там одеты в шелка и бархат, о прекрасной еде, специях, духах, золоте, золоте… и все эти рассказы возбуждали и гнев, и зависть.

Битва при Манцикерте в 1071 году н. э., та, в которой турки-сельджуки разбили византийцев и взяли в плен императора, потрясла Европу. Из Византии полетел поток писем. Императоры призывали западных рыцарей прийти им на подмогу во имя единства христиан. Патриарх Константинопольский слал своему упрямому сопернику, Папе Римскому, отчаянные послания, предупреждая, что, если Константинополь падет, «язычники»-«магометане» направятся оттуда прямиком в Рим.

Европейская экономика в это время находилась на подъеме, население росло, однако нравы и обычаи Европы не поспевали за прогрессом в двух важных отношениях. Во-первых, производительный труд по-прежнему почитался недопустимым для людей благородного происхождения; их дело – управлять своими землями и вести войны. Во-вторых, древний обычай по-прежнему гласил, что после смерти владельца земель все поместье отходит старшему сыну, а прочие сыновья должны сами пробивать себе дорогу в жизни. По иронии судьбы, этот обычай, так называемый «майорат», лишь укрепился от противоположного процесса, происходящего в высших кругах – от склонности королей и князей делить свои владения между сыновьями, разбивая свои земли на всё более и более мелкие княжества. Франция, например, распалась на полунезависимые территории, называемые графствами, и на еще более мелкие клочки земли, управляемые так называемыми кастелланами – представителями мелкого дворянства, вся знатность которых состояла во владении одним замком (castle) и несколькими милями земли вокруг. Замок нельзя было разделить между несколькими сыновьями, так что на этом уровне – уровне рыцарей – прочно держался принцип «старший сын наследует всё».

Так с каждым поколением росло число безземельных дворян, не видящих для себя никаких занятий в жизни, кроме войны; а нашествия иноземцев случались всё реже, так что даже и повоевать толком было негде. Последние грозные захватчики, викинги, больше не представляли угрозы: к XI веку они «остепенились» и влились в Европу. «Они» тоже стали «нами». А рыцарей становилось всё больше и больше.

И тут на сцену выходят пилигримы, жалуясь на притеснения, чинимые им «язычниками» в Святой Земле! Наконец, в 1095 году, папа Урбан Второй произнес на открытом воздухе возле монастыря Клермон во Франции пламенную речь. Он объявил собравшимся там французским, немецким и итальянским рыцарям, что христианский мир в опасности. Подробно описал унижения, которым подвергались в Святой Земле христианские паломники, и призвал всех верных помочь братьям изгнать турок из Иерусалима. Тем, кто отправится на Восток, Урбан предложил в знак своей миссии нашить на одежду красный крест. Саму эту экспедицию назвали croisade, от французского croix, то есть «крест»: отсюда и название, которое дали впоследствии историки всему этому предприятию – Крестовые походы.

Сосредоточившись на Иерусалиме, Урбан связал поход на восток с паломничеством и изобразил его как религиозный акт – и провозгласил своею папской властью, что всякий, кто отправится на восток убивать мусульман, получит частичное отпущение грехов.

Можно только воображать, как были воодушевлены и захвачены этим предложением тысячи европейских рыцарей – беспокойных, беспутных, отчаявшихся гуляк и вояк! «Идите на восток, молодые люди! – сказал им Папа. – Покажите себя там! Вас учили убивать – примените свои навыки на практике, без всякого чувства вины набейте карманы золотом, получите землю, владеть которой вы рождены, а в довершение всего – после смерти отправляйтесь на небеса!»

Когда в мусульманский мир просочились первые крестоносцы, местные жители совсем не понимали, с кем и с чем имеют дело. Поначалу они сочли, что это наемники с Балкан, служащие императору Константинопольскому. Первыми из мусульманских правителей столкнулся с ними сельджукский князь Кылыч-Арслан, правивший восточной Анатолией из города Никеи, в трех днях пути от Константинополя. Однажды, летним днем 1096 года, князю Арслану донесли, что на его территорию вторглось странно одетое воинство. «Странно» здесь означало, прежде всего, бедно: лишь немногие выглядели действительно воинами, остальные – каким-то сбродом. Почти у всех у них был нашит на одежду красный крест. Арслан приказал следить и наблюдать за ними. Он узнал, что сами эти люди называют себя «франками»; местные турки и арабы именовали их аль-Ифранджи («фаранги»). Вторгшиеся заявляли не смущаясь, что пришли из дальней западной страны, чтобы перебить мусульман и захватить Иерусалим, но сперва хотят овладеть Никеей. Арслан рассчитал, какой дорогой они пойдут, устроил там засаду и раздавил их, как букашек: многих убил, еще больше пленил, а остальных прогнал обратно на византийскую территорию. Это оказалось так легко, что больше он о них и не вспоминал.

Он не знал, что эта «армия» была лишь первой ласточкой движения, которому в следующие двести лет предстояло стать для мусульман Средиземноморья настоящей чумой. Пока Урбан близ монастыря обращался к аристократии, бродяга по имени Петр Пустынник проповедовал то же самое на улицах. Урбан обращался к графам, баронам и рыцарям, но отпущение грехов обещал всем христианам, которые отправятся в крестовый поход, так что Петр Пустынник набирал себе сторонников из всех классов: крестьян, ремесленников, торговцев, даже из женщин и детей. Его «армия» вышла в путь раньше, чем аристократы успели организовать настоящую армию – быть может, потому, что особенно «организовываться» армии Петра Пустынника и не требовалось. Они верили, что делают Божье дело – значит, Бог сам обо всем позаботится. Так что Кылыч-Арслан одержал победу над несколькими тысячами крестьян, сапожников и мясников.

На следующий год, когда царь Арслан услышал, что к нему движутся новые фаранги, то лишь пожал плечами. Но следующая волна крестоносцев была совсем иной: на этот раз пришли настоящие рыцари и лучники, возглавляемые закаленными в боях военачальниками из земель, где войны никогда не прекращались. Арслан выступил против них, и состоялась битва, в которой легковооруженные конники пускали стрелы в бронированные танки – ибо именно таковы были средневековые рыцари Западной Европы. Турки сбивали с ног пеших фарангских воинов, но рыцари выстраивали защитные блоки, которые не удавалось пробить стрелами, и медленно, неуклюже, но неотвратимо продвигались вперед. Они взяли столицу Арслана, а ему самому пришлось искать убежища у одного из своих родственников. Затем рыцари разделились: одни направились в глубь страны, в Эдессу, другие – по берегу Средиземного моря в Антиохию.

Царь Антиохии послал отчаянный призыв о помощи к царю Дамаска по имени Дакук. Царь Дамаска хотел бы помочь, но тревожился о том, что его брат Ридван, царь Алеппо, может явиться и захватить Дамаск в его отсутствие. Правитель Мосула согласился помочь, но по дороге сцепился с кем-то еще и явился в Антиохию с опозданием, а здесь схватился с Дакуком, который тоже опоздал: в результате оба мусульманских правителя потрепали друг друга и разошлись по домам, а Антиохии так и не помогли. Такова была история первых крестовых походов со стороны мусульман: трагикомический рассказ о том, как братоубийственные распри между царями позволяли крестоносцам беспрепятственно захватывать город за городом. Когда Антиохия пала, рыцари жестоко отомстили ей за сопротивление – убивали и старого, и малого, и вооруженных, и безоружных; а потом двинулись на юг, к городу под названием Маарра.

Жители Маарры уже знали, что произошло в Никее и в Антиохии, и были в ужасе. Они тоже рассылали соседям и родственникам отчаянные письма, молили прийти им на помощь; но родичи только радовались, что волки с запада нацелились на Маарру – и каждый надеялся после того, как фаранги нанесут удар, забрать город себе. Так что Маарре пришлось сражаться с фарангами в одиночку.

Христианские рыцари осадили город и довели его до отчаяния – однако дошли до отчаяния и сами, ибо в ходе осады истощили все запасы пищи в окрестностях и начали голодать. Проблема долгой осады в чужой стране – в том, что кормить захватчиков, ясное дело, никто не собирается.

Наконец вожди фарангов отправили в город письмо, в котором уверяли жителей Маарры, что никто из них не пострадает, если они просто откроют ворота и сдадутся. Лучшие люди города решили на это согласиться. Но, едва войдя в Маарру, крестоносцы устроили не просто резню – они творили немыслимые зверства: из взрослых мусульман варили похлебку, детей разделывали на куски, жарили на кострах и ели.

Знаю, это звучит как какая-то кошмарная пропаганда, которую могли бы выдумать побежденные мусульмане, чтобы очернить крестоносцев; однако сообщения о людоедстве крестоносцев в этом случае исходят не только из арабских, но и из франкских источников. Например, о том, что мусульман варили и жарили, сообщает очевидец-франк Рауль Канский. Альберт Аахенский, также свидетель захвата Маарры, писал: «Наши воины не только не страшились поедания мертвых турок и сарацинов – они ели даже собак!» В этих словах больше всего поражает меня мысль, что есть собак еще хуже, чем турок; уж не считали ли фаранги турок каким-то иным видом, отличным от людей?

Поразительно, но даже этот разгром не заставил мусульман объединиться. Примеров тьма. Правитель Хомса отправил фарангам в дар лошадей и дал совет, какой город взять и разграбить следующим (не Хомс). Суннитские правители Триполи пригласили фарангов выступить с ними вместе против шиитов. (Вместо этого фаранги взяли Триполи.)

При первом появлении крестоносцев египетский визирь аль-Афдал направил византийскому императору письмо, в котором поздравлял его с «подкреплением» и желал крестоносцам всяческих успехов! Египет давно уже вел борьбу и с сельджуками, и с Аббасидами, и Афдал в самом деле считал, что новые силы на этом поле боя просто ему помогут. То, что Египет – их следующая мишень, не приходило ему в голову, пока не стало слишком поздно. После того, как фаранги захватили Антиохию, визирь Фатимидов написал им с вопросом, не нужна ли какая помощь. Фаранги двинулись на Триполи – Афдал использовал случай, чтобы захватить для фатимидского халифа Иерусалим. Он поставил там собственного губернатора и заверил фарангов, что теперь они могут являться в Иерусалим в любое время, как почетные гости, пользуясь его защитой. Но в ответном письме фаранги заявили: их интересует не защита, а сам Иерусалим, и они идут «с поднятыми копьями».

Фаранги шли в основном через опустевшие земли, ибо слава их бежала впереди них. При их приближении деревенские жители разбегались кто куда, население маленьких городков стекалось в города побольше и укрывалось за высокими стенами. Стены Иерусалима были высоки, но после сорокадневной осады крестоносцы проделали здесь тот же трюк, что удался им в Маарре: «Откройте ворота, мы никого не тронем!» И здесь это сработало.

Захватив город, фаранги устроили здесь такую кровавую оргию, перед которой побледнели все их предыдущие «подвиги». Один крестоносец, описывая победу, замечал, что на улицах грудами лежали отрубленные головы, руки и ноги. (Это он называл «чудесным зрелищем».) По его словам, крестоносцы шли по городу по колено в крови язычников, а лошадям их кровь доставала до поводьев. Эдвард Гиббон, британский историк, описавший падение Римской империи, говорит, что за два дня крестоносцы убили семьдесят тысяч человек. Из мусульман в городе практически никто не выжил.

Еврейские жители города нашли убежище в огромной центральной синагоге; но, пока они там молились об избавлении, крестоносцы заколотили все двери и окна, а затем подожгли здание – и уничтожили бо́льшую часть еврейской общины Иерусалима.

Театр Крестовых походов

Несладко пришлось и местным христианам. Никто из них не принадлежал к Римской церкви – все были членами различных восточных церквей: греческой, армянской, коптской, несторианской. Фаранги-крестоносцы смотрели на них как на схизматиков, исповедующих ересь – а еретики даже хуже язычников; поэтому они конфисковали у этих восточных христиан имущество и выгнали их из города.

Взятие Иерусалима стало кульминацией вторжения фарангов. Победоносные крестоносцы объявили Иерусалим королевством. Он стал величайшим из четырех небольших государств, основанных крестоносцами на захваченных территориях; другими стали княжество Антиохийское и графства Эдесское и Триполитанское.

Но после основания этих четырех государств дело зашло в тупик, продлившийся несколько десятилетий. В течение этих десятилетий стороны время от времени встречались на поле боя, и фаранги то выигрывали, то проигрывали, то били мусульман, то сами оказывались разбиты. К тому же они начали ссориться друг с другом – так же, как ссорились мусульманские правители. Случалось, что один фаранг заключал временный союз с каким-нибудь мусульманским князьком, чтобы одолеть другого.

Странные союзы рождались и так же быстро умирали. В одной битве христианский правитель Антиохии Танкред победил мусульманского эмира Джавали из Мосула. Треть войск Танкреда в тот день состояла из турецких воинов, нанятых мусульманским правителем Алеппо, заключившим союз с ассасинами, у которых были связи с крестоносцами. А на другой стороне около трети войск Джавали составляли фарангские рыцари на жалованье у правителя Эдессы Балдуина, соперника Танкреда. И это была типичная ситуация.

Поражает отсутствие единства с мусульманской стороны. Отчасти и прежде всего оно было связано с тем, что мусульмане не видели в происходящем никакого идеологического измерения. Им казалось, что на них нападают не как на мусульман, но как на отдельных людей, города, мини-государства. Фарангов они воспринимали как страшную, но бессмысленную катастрофу, нечто вроде землетрясения или нашествия ядовитых змей.

Верно, что после бойни в Иерусалиме некоторые проповедники пытались призвать мусульман к сопротивлению, описывая вторжение как религиозную войну. Несколько видных законников начали произносить проповеди, в которых впервые за много столетий прозвучало слово «джихад». Однако слушатели-мусульмане встречали эти проповеди без всякого энтузиазма. Слово «джихад» звучало для них старомодно и попросту непонятно: оно ведь много веков назад вышло из употребления, отчасти из-за быстрого распространения ислама, благодаря которому подавляющее большинство мусульман жили вдали от границ и никаких врагов, с которыми надо было бы сражаться во имя джихада, в глаза не видывали. Первоначальное ощущение «ислам против мира» уступило место чувству, что ислам и есть весь мир. Большинство войн, которые люди видели или хотя бы о них помнили, велись по ничтожным причинам – за власть, за ресурсы, за территории. А те немногие, что можно было бы причислить к благородной борьбе за идеалы, никогда не вел ислам против чего-либо другого – скорее уж, разные версии ислама выясняли, какая из них правильнее.

Учитывая, в каком раздрае находился мусульманский мир, отсутствие единства, пожалуй, было неизбежно: когда в эту яму со змеями свалились фаранги, мусульмане попросту включили этих новых персонажей в свои текущие драмы. Впрочем, это разделение объяснялось не только естественными причинами. За сценой действовали ассасины – сеяли смуту, и весьма успешно.

Перед самым началом Крестовых походов Хасан Саббах основал в Сирии еще одну базу: ею управлял его помощник, известный крестоносцам как Горный Старец. Ко времени начала Крестовых походов ассасинов ненавидели абсолютно все, кроме их самих. Любая власть стремилась их выследить и уничтожить. Врагами ассасинов были и сунниты, и шииты, и турки-сельджуки, и египетские Фатимиды, и Аббасидский халифат. Вышло так, что и крестоносцы начали войну против того же набора действующих лиц: суннитов, шиитов, турок-сельджуков, египетских Фатимидов и Аббасидского халифата. У ассасинов и у крестоносцев был один набор врагов – так и вышло, что де-факто они стали союзниками.

В первое столетие фарангского вторжения всякий раз, едва мусульмане начинали двигаться к единству, ассасины убивали кого-нибудь из ключевых фигур и снова превращали политику в хаос.

В 1113 году н. э. правитель Мосула созвал совещание мусульманских лидеров, чтобы организовать против фарангов общую кампанию. Однако перед самым началом совещания убийца подкараулил правителя на пути в мечеть, притворился, что просит милостыню, и вонзил ему в грудь кинжал. Объединение не состоялось.

В 1124 году агенты ассасинов убили второго по значению священнослужителя, призывавшего к новому джихаду. А в следующем году группа людей, выдававших себя за суфиев, напала на первого по значению проповедника джихада – и уничтожила и его.

В 1126 году ассасины убили аль-Бурсуки, могущественного правителя Алеппо и Мосула, который, объединив эти два города, создал потенциальное ядро для объединенного мусульманского государства в Сирии. Бурсуки знал, что вокруг рыщут ассасины, и из предосторожности носил под одеждой кольчугу. Однако, когда фальшивые суфии набросились на него, один из них крикнул: «Цель в голову!» Они знали о кольчуге. Бурсуки умер от ран в шею. Власть немедленно принял его сын – и, быть может, смог бы спасти новорожденное государство, но ассасины убили и его; а дальше Сирию начали делить между собой четверо претендентов на престол и вновь погрузили ее в хаос.

Убийства такого рода во времена первых Крестовых походов происходили с поразительной частотой. В некоторых случаях вина ассасинов оставалась не доказанной; однако, когда все общество начинает дрожать перед террористами, им уже не требуется все теракты совершать самим. Достаточно приписывать себе все убийства, совершенные в их духе, и использовать их в своих целях. Очевидно, сами они тщательно документировали свою работу – однако из-за строгой секретности ни у кого постороннего доступа к этим документам не было; а когда в 1256 году культ ассасинов наконец уничтожили монголы, то почти все записи ассасинов погибли вместе с ними. Так что никто не знает, сколько убийств, приписываемых ассасинам, действительно совершили они. До нас дошли лишь слухи и легенды, показывающие, какую мрачную тень отбросил этот культ на свою эпоху; однако каково было его реальное влияние на события Крестовых походов, мы никогда не узнаем – точные сведения утрачены.

Наконец удача изменила фарангам: среди мусульман начали появляться выдающиеся лидеры, и каждый из них был успешнее предыдущего. Первым стал турецкий полководец Занги, что правил Мосулом, затем взял Алеппо, включил в свои владения многие другие города и наконец с полным правом начал называть себя царем объединенной Сирии. Так в первый раз за полвека на землях Леванта (региона между Месопотамией и Египтом) возникло мусульманское государство, превышающее размерами один город и его ближайшие окрестности.

Войска Занги его боготворили: он был архетипический «отец-командир». Жил той же простой и грубой жизнью, что и его солдаты, ел то же, что и они, держался с ними запросто. Скоро он пришел к мысли, что у мусульман сейчас один общий враг – и начал готовиться к объединенной кампании против этого врага. Прежде всего укрепил собственные силы: удалил льстецов от двора и куртизанок из армии. А также, что еще важнее, создал по всей Сирии сеть пропагандистов и информаторов, сообщавших ему о том, что творится в отдаленных провинциях.

В 1144 году Занги захватил Эдессу – и стал героем мусульманского мира. Эдесса не была крупнейшим городом на Востоке, однако это был первый значительный город, который мусульманам удалось отбить у фарангов, и с отвоеванием Эдессы одно из четырех «государств крестоносцев» прекратило свое существование. Волна надежды прошла по Леванту. А по Западной Европе прокатилась волна негодования и военной лихорадки, и группа монархов решила организовать новую экспедицию на Восток – ту, что стала катастрофическим для европейцев Вторым крестовым походом.

Занги поддерживал проповедников, провозглашавших джихад, поскольку видел в этом способ объединить мусульман. К несчастью, сам он на роль главы нового джихада не слишком подходил. Занги был пьяница, драчун и страшный ругатель, и эти свойства, привлекавшие к нему солдат, отталкивали многих улемов. Но все же ему удалось создать антифарангское движение, которое следующий лидер, более благочестивый мусульманин, смог бы превратить в настоящий джихад.

Его сын и наследник Нураддин обладал качествами, которых недоставало отцу. От отца он унаследовал воинственный дух, однако, в отличие от него, был благовоспитан, дипломатичен и благочестив. Он призвал мусульман объединиться вокруг единой веры (суннитского ислама) и сделать своей главной жизненной целью джихад. В нем возродился образ справедливого и благочестивого человека, который сражается не за себя, не за богатство, не за власть, а за общину. Восстановив в мусульманах ощущение себя как единой Уммы, Нураддин вернул им и чувство своего предназначения, и жажду джихада, который другой, еще более великий правитель затем сумел превратить в реальную политическую победу.

И этим величайшим правителем оказался Салахаддин Юсуф ибн Айюб, более известный как Саладин, племянник одного из военачальников Нураддина. В 1163 году Нураддин отправил дядю Саладина завоевывать Египет, чтобы спасти эту землю от рук фарангов, и полководец взял с собой племянника. Он успешно захватил Египет, но вскоре после этого скоропостижно скончался, и Саладин занял его место. Официально Египет по-прежнему принадлежал халифу-Фатимиду, но истинной властью обладал его визирь, и египетский двор с радостью принял в качестве нового визиря Саладина – не в последнюю очередь потому, что ему было всего двадцать девять лет и придворные полагали, что человеком молодым и неискушенным легко будет вертеть как вздумается.

В самом деле, живя в тени дяди, Саладин не проявлял и намека на будущее величие. По натуре он был тих, скромен и не демонстрировал ни малейшего влечения к войне. Когда к нему перешла власть в Египте, Нураддин приказал ему сместить Фатимидов, и это распоряжение очень его расстроило. Халифом-Фатимидом был в то время болезненный двадцатилетний юноша, на самом деле ничем не правивший. Он был лишь марионеткой, но Саладину претило задевать его чувства. Он исполнил приказ, но распустил халифат так тихо и аккуратно, что сам халиф об этом так и не узнал. Он просто устроил так, что однажды в пятницу некий горожанин встал в мечети и произнес проповедь во имя аббасидского халифа в Багдаде. Никто не возразил – и дело было сделано. Больной юный халиф вскоре скончался от естественных причин, так и не узнав, что стал простым человеком, и его династии пришел конец. Смерть его оставила Саладина единственным правителем Египта.

Далее последовала серия не-встреч с его предполагаемым властелином. Нураддин назначал встречи – Саладин находил предлоги не являться: то у него болел отец, то нездоровилось ему самому – что-нибудь да находилось всегда. На самом деле он знал, что, если встретиться со своим повелителем лицом к лицу, с ним придется порвать; ведь он уже был более могуществен, повелевал более мощной и богатой страной, больше подходил на роль лидера исламского мира – и не хотел из-за этого ссориться с царем. Так что он поддерживал во всех убеждение, что подчиняется Нураддину, пока старик не скончался. Тогда Саладин объявил себя царем как Сирии, так и Египта. Некоторые последователи Нураддина прокляли его, объявили молокососом, неверным выскочкой, горделивым глупцом – но они плыли против течения. К мусульманам явился спаситель.

Он был невысокого роста и хрупкого сложения, этот Саладин. Задумчивый вид, меланхоличный взгляд; но, когда улыбался, улыбка его освещала всё вокруг. Щедрый и милосердный до готовности раздать всё, со скромными он был скромен, с могущественными умел быть величавым. Запугать его никто не мог, но и сам он не опускался до того, чтобы запугивать тех, над кем обладал властью. Секрет власти Саладина был в том, что люди его попросту обожали.

Порой Саладин плакал, услышав печальные вести, и не страшился сходить с проторенных дорог, чтобы проявить гостеприимство или милосердие. Однажды к нему пришла в отчаянии фарангская женщина: разбойники похитили ее дочь, и она не знала, к кому обратиться за помощью. Саладин отправил на поиски девушки своих воинов. Ее нашли на рынке рабов, выкупили, привезли матери, и обе женщины вернулись в лагерь фарангов.

В личных привычках Саладин был так же аскетичен и требователен к себе, как и Нураддин, но менее требователен к другим. Он был религиозен, однако строгого догматизма, характерного для Нураддина, чуждался.

Ассасины очень старались убить Саладина. Дважды убийцы оказывались у его постели, когда он спал. Однажды его ранили в голову – но он, как оказалось, носил под тюрбаном шлем и кожаный подшлемник. После двух покушений Саладин решил разделаться с ассасинами раз и навсегда. Он осадил их крепость в Сирии, но затем…

Что-то произошло. Что именно – никто не знает и по сей день. Одни рассказывали, что Синан, глава сирийских ассасинов, отправил дяде Саладина по матери письмо, где обещал убить всех членов его семьи, если Саладин не снимет осаду. Собственные источники ассасинов утверждали, что среди ночи, окружив себя охраной и всеми мыслимыми предосторожностями против убийства, Саладин проснулся от того, что какая-то тень проскользнула через его шатер и скрылась – и нашел приколотую к подушке записку со словами: «Ты в нашей власти». Эта история явно апокрифична, но то, что ей верили, свидетельствует о том, какую власть имели ассасины над людскими умами. Впрочем, на этот раз обычная тактика ассасинов сыграла против них: дважды попытавшись убить Саладина и дважды потерпев неудачу, они лишь внесли свой вклад в легенду о его непобедимости.

Саладин двигался осторожно, шаг за шагом, предоставляя своей славе объединять друзей и смягчать сердца врагов. Бо́льшую часть владений крестоносцев он вернул бескровно – при помощи блокад, экономического давления и переговоров. В 1187 году, подойдя с армией к Иерусалиму, он начал с предложения фарангам так же мирно оставить город. В обмен на это, объявил он, христиане, которые хотят уйти, смогут забрать с собой всё, что им принадлежит, христиане, которые хотят остаться, смогут остаться и свободно отправлять все обряды своей религии, христианские святыни будут под охраной, а паломники смогут приходить и уходить беспрепятственно. Фаранги с негодованием отвергли предложение сдать Иерусалим, свой главный приз, цель Крестовых походов – так что Саладин окружил город, взял его штурмом, а затем поступил так же, как в свое время халиф Умар: никакой резни, никаких грабежей, всех пленников за выкуп отпустили на свободу.

Несмотря на мягкие методы Саладина, то, что он отвоевал Иерусалим, стало крушением Первого крестового похода, возбудило в Европе ропот и привело трех сильнейших монархов на континенте к мысли организовать и возглавить Третий крестовый поход. Одним из этих монархов был немец Фридрих Барбаросса: по дороге в Святую Землю он упал с коня в лужу глубиной лишь несколько дюймов и утонул. Вторым – Филипп Второй Французский: этот добрался до Святой Земли, принял участие в захвате порта Акра, а затем, утомившись, вернулся домой. Остался в Палестине лишь король Англии Ричард Первый, которого соотечественники прозвали Львиным Сердцем. Ричард был доблестным воином, однако едва ли заслуживал репутации, которой наслаждался у себя дома – славы образца рыцарства. Он с легкостью нарушал обещания и, чтобы выиграть битву, шел на всё. Около года они с Саладином ходили кругами друг вокруг друга; между ними состоялось несколько битв, и главную из них Ричард выиграл; однако к июню 1192 года, когда он осадил Иерусалим, болезнь истощила его силы. Он задыхался от жары; Саладин любезно прислал ему снег и свежие фрукты – и подождал, пока Ричард сам поймет, что людей для взятия Иерусалима ему не хватает. Наконец Ричард заключил с Саладином договор примерно на таких условиях: Иерусалим остается за мусульманами, но они охраняют христианские святыни, позволяют христианам жить в городе и невозбранно исполнять обряды своей веры, позволяют христианским паломникам въезжать и выезжать по своему усмотрению. После этого Ричард отправился домой, а впереди него летела весть, что он всё же одержал при Иерусалиме своего рода победу: заставил Саладина ему уступить. В реальности он просто согласился на условия, которые предлагал Саладин с самого начала.

После Третьего крестового похода не происходило уже ничего примечательного, если не считать Четвертый крестовый поход 1206 года, во время которого крестоносцы даже не дошли до Святой Земли, слишком увлекшись по дороге взятием и разграблением Константинополя и осквернением его церквей. К середине XIII века желание отвоевывать Святую Землю становилось в Европе всё слабее и наконец угасло само собой.

Историки традиционно насчитывают восемь крестовых походов за двести лет, однако по сути речь идет о постоянном потоке крестоносцев, одни из которых приходили, другие уходили. Так что, может быть, точнее говорить, что крестовые походы продолжались около двухсот лет и что можно выделить восемь периодов, когда людской поток увеличивался, обычно благодаря тому, что какой-нибудь монарх или коалиция монархов организовывали очередную кампанию. За эти два столетия хождение в крестовые походы сделалось для европейцев постоянным занятием: некоторые семьи в каждом поколении отсылали на войну одного или двух сыновей, и ехали они туда, когда входили в возраст, а не когда начинался «следующий крестовый поход».

Первая волна европейских рыцарей захватила немало городов и основала четыре «крестоносных королевства», как предполагалось, постоянных: теперь будущим крестоносцам из Англии, Германии или Франции было где поселиться и было к какой армии присоединиться после приезда на Восток. Некоторые христиане западноевропейского происхождения, без сомнения, рождались, жили и умирали в этих королевствах, однако большинство приезжало лишь на несколько лет: сражались за свое дело и уезжали домой, если повезет, с какой-нибудь военной добычей. Крестоносцы возвели впечатляющие каменные крепости, однако в их пребывании на Востоке всегда чувствовалась временность, нестойкость.

Некоторые современные исламские радикалы (и ряд западных публицистов) описывают Крестовые походы как великое столкновение цивилизаций, предвещавшее проблемы наших дней. Корни ярости современных мусульман они возводят к тем временам и тем событиям. Однако арабские источники показывают, что в то время – по крайней мере, поначалу – мусульмане это так не воспринимали. Никто не рассматривал эти войны как эпическую схватку между исламом и христианским миром – так, как видели ее крестоносцы. Вместо столкновения двух цивилизаций мусульмане видели… одну цивилизацию, на которую обрушилось бедствие. Для начала, глядя на фарангов, никакой цивилизации они у них не замечали. Арабский князь по имени Усама ибн Мункыз писал о франках, что они «подобно зверям, отличаются отвагой и боевым пылом, но ничем более, и, как животные, сильны и яростны». Крестоносцы вызывали у мусульман такое отвращение, что по контрасту они даже начали ценить византийцев. Едва поняв политические и религиозные мотивы крестоносцев, они провели границу между «аль-Рум» (Римом – т. е. Византией) и «аль-Ифрандж». Вместо «Крестовых походов» мусульмане называли это смутное время «Фарангскими войнами».

В тех областях, что оказывались под ударом, мусульмане, разумеется, чувствовали угрозу от фарангов, даже приходили в ужас, однако не видели в этих нападениях интеллектуального вызова их идеям и верованиям. И хотя для мусульман, живших на восточном берегу Средиземного моря, Крестовые походы были, без сомнения, серьезной проблемой, крестоносцам так и не удалось проникнуть глубоко в мусульманский мир. Например, ни одна армия так и не дошла до Мекки и Медины: там побывала лишь маленькая разбойничья шайка, возглавляемая дезертиром, которого сами фаранги считали презренным мошенником. Ни разу крестоносцы не осаждали Багдад, не проникали в историческую Персию. Жители Хорасана, Бактрии и долины Инда оставались совершенно не затронуты вторжением и, по большей части, даже о нем не слышали.

Более того, крестоносцы не вызвали в мусульманском мире никакого особенного интереса к Западной Европе. Никто не тратил много сил на выяснение, откуда явились эти фаранги, во что они верят, как жили у себя дома. В начале 1300-х годов Рашидаддин Фазлуллах, иудей, обращенный в ислам, написал эпос под названием «Сборник летописей», включающий в себя истории Китая, Индии, турок, евреев, доисламских персов, Мухаммеда, халифов и фарангов; однако даже в это позднее время часть эпоса, посвященная фарангам, очень поверхностна и не подкреплена никакими источниками. Короче говоря, никаких европейских культурных семян крестоносцы в исламскую почву не засеяли. Влияние шло почти исключительно в обратном направлении.

И что же текло в обратном направлении? Для начала, крестоносцы открыли европейским купцам новые возможности в Леванте и Египте. Во время Фарангских войн торговля между Западной Европой и Срединным миром усилилась. В результате люди в таких местах, как Англия, Франция или Германия, начали приобретать экзотические товары с Востока: мускатные орехи, гвоздику, черный перец и другие пряности, а также шелк, бархат и еще одну ткань, изготовляемую из чудесного растения, именуемого хлопком.

Европейские купцы, пилигримы и крестоносцы (категории, которые не всегда легко было отличить друг от друга), возвращаясь в Европу, сообщали о богатствах мусульманского мира и рассказывали сказочные истории о еще более отдаленных странах – например, об Индии или полумифических «Индийских островах». Эти истории возбуждали в Европе аппетиты, которые с годами только росли и со временем привели к серьезнейшим последствиям.

Тем временем в Срединном мире, едва опасность крестоносцев несколько улеглась, разразилась новая беда – явилась вторая и куда более серьезная угроза.