8. Явление тюрков

120–487 годы п. Х.

737–1095 годы н. э.

Что вызывало эту тревогу? Ответ следует искать в политической истории, разворачивавшейся одновременно с теми интеллектуальными движениями, о которых я уже упомянул. С дней Пророка и до первых двух столетий эры Аббасидов мусульмане имели все основания полагать, что живут в самом центре цивилизованного мира. Европейская культура в то время была скорее мертва, чем жива. Индия распалась на множество маленьких княжеств. Буддизм отступил в Китай; и хотя верно, что во времена династий Тан и Сун Китай пережил блистательное возрождение, сделавшее его достойным соперником мусульманской цивилизации, он всё же находился слишком далеко, чтобы китайские события находили серьезный отзвук в Месопотамии или в Египте.

Если мусульманские земли были сердцем мира, то и ведущей движущей силой мировой истории стало стремление усовершенствовать мусульманскую общину и распространить ее на весь мир. Все серьезные проблемы того времени: борьбу между шиизмом и ортодоксией, философией и богословием, персами и арабами – легко было объяснить с этой точки зрения. Долгое время наблюдатели-оптимисты, глядя на мировые события, могли видеть в них прогресс. Святое чудо, расцветшее в Мекке и Медине, продолжало менять мир. Ислам расширялся всё более, проникал всё глубже, круги от него расходились всё дальше по мировым водам. Слабели даже индуисты в сердце Индостана. Даже в черной Африке, южнее Сахары, появлялись новообращенные мусульмане. Лишь Китай и Европа, охваченная Темными веками, оставались совсем вне исламского влияния. Но, казалось, лишь вопрос времени, когда ислам выполнит свое предназначение и просветит даже эти отдаленные регионы.

Однако мечта об идеальном обществе, полном благочестия и справедливости, всё ускользала – и наконец начала меркнуть. На самой вершине силы и славы халифат начал трещать по швам. Конечно, задним числом историки могут сказать, что такой исход легко было предвидеть еще до восхождения на вершину. Всё началось, когда власть перешла к Аббасидам.

Мы помним, как это произошло: новые властители заманили всех Омейядов в ловушку и жестоко убили. Точнее, не всех. Один аристократ из рода Омейядов избежал гибельного пира. Этот человек, последний Омейяд, юноша по имени Абдуррахман, переодетым бежал из Дамаска в Северную Африку и не останавливался, пока не достиг самого дальнего форпоста исламского мира – Андалусии. Еще чуть дальше – и он оказался бы в христианской Европе.

Абдуррахман произвел на местных жителей большое впечатление. Несколько твердолобых мятежников-хариджитов, обретавшихся здесь, на краю земли, присягнули юноше на верность. Здесь, в Испании, очень далеко от мусульманской столицы, люди мало знали о новом багдадском режиме и никакой лояльности к нему не чувствовали. Андалусийцы привыкли думать об Омейядах как о правителях; и вот Омейяд во плоти явился перед ними и пожелал стать их правителем. В менее смутные времена Абдуррахмана, быть может, просто назначили бы здесь губернатором, и народ бы с этим согласился. Сейчас же народ признал его правителем, и Андалусия отложилась от халифата и сделалась независимым государством. Теперь история ислама разворачивалась вокруг не одного, а двух центров.

Поначалу это был лишь политический раскол; но по мере того, как Аббасиды слабели, андалусийские Омейяды начали провозглашать себя не только независимыми от Багдада, но и халифами. И все вокруг, на расстоянии нескольких сотен миль, отвечали: «О да, государь, разумеется, Вы халиф, повелитель мусульман, по Вам сразу видно!» Так халифат распался надвое.

Притязания Омейядов выглядели довольно обоснованными: ведь Кордова, столица Андалусии, в то время была величайшим и славнейшим городом Европы. В лучшие годы в Кордове жили полмиллиона человек, она могла похвастаться сотнями бань, больниц, школ, мечетей и других общественных зданий. Имелось здесь и множество библиотек, и в величайшей из них, как рассказывали, хранилось около пятисот тысяч книг. Были в Испании и другие крупные города, с населением в пятьдесят тысяч человек и более, в то время как население крупнейших городов христианской Европы не превышало двадцати пяти тысяч человек. Некогда могучий Рим теперь превратился в деревушку, с населением меньше, чем в Дейтоне, штат Огайо: горстка крестьян и разбойников, кое-как выживавших среди руин.

Итак, поначалу политический раскол в исламе, казалось, вовсе не означал раскола или упадка для исламской цивилизации. Андалусия активно торговала с остальным цивилизованным миром. Она поставляла древесину, зерно, металлы и другое сырье в Северную Африку и через Средиземное море в Срединный мир, а из этих регионов импортировала предметы роскоши, керамику, мебель, дорогие ткани, пряности и тому подобное.

Торговля с христианскими странами к северу и к западу от Андалусии, напротив, почти не велась – не столько из-за какой-либо враждебности между этими регионами, сколько потому, что христианской Европе практически нечего было предложить, да и денег у нее не было.

Мусульмане составляли в Андалусии большинство, но также здесь обитало немало христиан и иудеев. Омейядская Испания, возможно, имела разногласия с Багдадским халифатом, однако строила свою жизнь в целом по тем же принципам, отточенным в эпоху мусульманских завоеваний. И в христианской, и в иудейской общинах были собственные религиозные лидеры и судебные системы, они вольны были совершать свои обряды и жить по своим обычаям. Если христианин или иудей вступал в спор с мусульманином, их дело разбирал мусульманский суд по исламским законам, а споры христиан или иудеев между собой разрешали их собственные судьи по собственным законам.

Немусульмане должны были платить особый налог, однако были освобождены от налога на благотворительность. Их не брали на военную службу и не позволяли занимать высшие государственные посты, но все прочие должности и занятия были для них открыты. Христиане, мусульмане и иудеи жили в этой империи в мире и дружбе, с той лишь оговоркой, что верховная политическая власть принадлежала мусульманам – и что, возможно, от них исходило некое ощущение превосходства, порожденное уверенностью, что их общество и культура стоят на высшей ступени цивилизации: примерно так же американцы и европейцы склонны сейчас смотреть на жителей стран Третьего мира.

Как эти разные общины уживались вместе, нам помогает понять история короля Санчо. В конце X века н. э. Санчо унаследовал трон короля Леона, христианского королевства на севере Испании. Подданные скоро принялись именовать его Санчо Толстым – а королей такие прозвища от подданных обыкновенно не слишком радуют. Конечно, правильнее было бы называть беднягу Санчо, Страдающим Ожирением, но его дворяне не вдавались в такие тонкости. Лишний вес они считали признаком внутренней слабости, которая делает короля неспособным править – и потому спихнули его с трона.

Вскоре Санчо услышал о враче-еврее по имени Хисдай ибн Шапрут: он, говорят, умел лечить ожирение. Хисдай служил у мусульманского правителя в Кордове, так что Санчо вместе со своей матерью и немногими верными рыцарями отправился искать исцеления на юг. Мусульманский правитель Абдуррахман Третий принял Санчо как почетного гостя и поселил у себя во дворце. Здесь Хисдай помог ему сбросить вес, Санчо вернулся в Леон, отвоевал свой трон и подписал с Абдуррахманом договор о мире и дружбе.

Христианский король лечится у врача-иудея при дворе мусульманского правителя: в этом, как в капле воды – вся история мусульманской Испании. Говоря о Золотом Веке ислама, европейцы часто думают именно об Испанском халифате, поскольку эта часть мусульманского мира им лучше всего знакома.

Но Кордова была не единственной соперницей Багдада. В десятом веке еще один город бросил вызов первенству Аббасидского халифата.

Решив править как сунниты, Аббасиды вновь пробудили в шиитах стремление к мятежу. В 347 году п. Х. (969 году н. э.) шиитские воины из Туниса сумели захватить контроль над Египтом и объявили себя истинным исламским халифатом, поскольку (говорили они) они ведут свой род от дочери Пророка Фатимы; по этой причине они называли себя Фатимидами. Эти правители построили с нуля новую столицу, назвав ее Кахира, что по-арабски означает «победоносная». На Западе это название произносят «Каир».

Три халифата

У Египетского халифата имелись богатства Северной Африки и житницы долины Нила. Располагался он так, что вполне мог перехватывать у Багдадского халифата средиземноморскую торговлю, а также господствовал над путями вдоль Красного моря в Йемен, что давало ему доступ к рынкам по берегам Индийского океана. К 1000 году н. э. Каир, возможно, превзошел и Багдад, и Кордову.

В Каире Фатимиды создали университет мирового значения, Аль-Азхар, знаменитый и по сей день. Всё, что я говорил о других двух халифатах – большие города, шумные базары, либеральная политика, активная культурная и интеллектуальная деятельность – было верно и для этого. Однако, как ни был он богат, Египет стал еще одним осколком того, что в теории должно было быть единым. Короче говоря, с приближением нового тысячелетия исламский мир оказался разделен на три части.

Каждый халифат считал себя единственным и единственно истинным – понятие «единый и единственно истинный» заключено в самом слове «халифат». Но, поскольку халифы к этому времени превратились в полностью светских государей, три халифата сосуществовали более или менее мирно, как три крупных светских государства.

Самой большой была (поначалу) территория Аббасидов, они же владели самой богатой столицей; однако сама огромность их владений делала их халифат самым уязвимым из трех. В свое время Рим вырос до таких размеров, что им уже не мог управлять один правитель из одного центра; теперь то же произошло и с Аббасидским халифатом. Государство обросло огромной бюрократической машиной, претворяющей в жизнь приказы халифов. Сами же халифы вознеслись куда-то в стратосферу и сделались совершенно невидимы для подданных.

Подобно римским императорам, Аббасидские халифы окружили себя корпусами телохранителей, а те превратились в хвост, виляющий собакой. В Риме эти телохранители назывались преторианской гвардией: по иронии судьбы, эти части комплектовались в значительной мере из германцев, варваров с северных границ империи, тех же, с которыми Рим воевал столетиями и чьи набеги представляли постоянную угрозу цивилизованному миру.

То же самое произошло и с Аббасидским халифатом. Здесь императорская гвардия именовалась мамлюками, что означало «рабы», хотя это были не обычные рабы, а элитные рабы-воины. Как и в Риме, северные границы Аббасидского халифата осаждали орды варваров. На Западе северными варварами были германцы, здесь тюрки. (Речь не о современных турках, населяющих нынешнюю Турцию: они появились в этом регионе гораздо позже. Родиной тюркских племен были степи Центральной Азии, к северу от Ирана и Афганистана.) Аббасиды поступали с этими тюрками так же, как и римляне с германцами: покупали самых сильных и крепких из них на невольничьих рынках в приграничье и использовали как телохранителей. Халифы поступали так, не доверяя арабам и персам, которыми правили и среди которых жили: у этих людей были слишком крепкие корни, слишком много родни, слишком много собственных интересов. Халифы искали себе стражей, не связанных ни с кем и ни с чем, кроме самих халифов, не имеющих ни дома, кроме императорского двора, ни привязанностей, кроме верности императору. Поэтому рабов привозили в столицу еще детьми. Их растили как мусульман в специальных школах, где обучали боевым искусствам. Став взрослыми, они пополняли элитные корпуса, неотделимые от самого халифа. В сущности, поскольку халиф на публике не показывался, лицом халифата для большей части народа стали эти тюркские телохранители.

Разумеется, они были жестоки, надменны и ненасытны: такими их и воспитывали. Даже охраняя халифа, они в то же время еще сильнее отчуждали его от народа; их хищнические повадки били по его репутации, а значит, подвергали опасности и увеличивали нужду в телохранителях. Со временем халифу пришлось выстроить особый «военный город» Самарру, чтобы держать там своих мамлюков – и самому переехать туда и поселиться среди них.

Тем временем при дворе появилось и получило власть персидское семейство Буидов: они сделались секретарями, помощниками, советчиками халифов. Вскоре Буиды захватили в свои руки контроль над бюрократией – и, следовательно, над повседневной жизнью империи. Без стеснения они передавали пост визиря (главного администратора) от отца к сыну, как наследственную должность. (Нечто подобное происходило и в германских королевствах Европы, где реальным правителем страны становился похожий чиновник, «мажордом».) Буиды, как и халифы, принялись ввозить в Багдад детей тюркских варваров, купленных на рабских рынках, и растили их при себе, в полном повиновении, готовя из них своих телохранителей. Пока Буиды контролировали эту систему, никто не мог им противостоять: их тюркские телохранители попадали в город в таком юном возрасте, что не помнили свои семьи – ни отцов, ни матерей, ни братьев: им было известно лишь товарищество военных школ и лагерей, где они росли, преданы они были только друг другу и своим командирам. Буиды превратились в исламском мире в своего рода династию. Они не пытались свергнуть халифа, однако отдавали приказы его именем и наслаждались роскошной жизнью в тени престола. Так столицей арабского халифата начали править персы.

Однако эти персидские визири не могли управлять остальной империей, да к этому и не стремились. Власть в отдаленных регионах они оставляли на долю тех, кому удавалось ее заполучить и удержать, и были этим вполне довольны. Так крупные губернаторы превратились в мелких царьков, и на просторах бывшей Сасанидской империи вновь начали процветать персидские мини-династии.

Вы, возможно, скажете: обучать рабов убивать, вооружать их и ставить у дверей своей спальни – безумная идея, неужели кто-то на такое решался? Но факт: на это решались практически все. В каждом княжестве распадающейся Персии имелся свой корпус тюркских мамлюков, охранявших местного царька – и со временем начинавших его контролировать.

И, как будто этого мало, империя в целом постоянно отбивала на своих границах атаки тюркских кочевников, жаждавших ворваться на ее территорию и как следует пограбить, – точно так же, как отбивались от германцев римляне. В конце концов тюрки, как за пределами халифата, так и в его границах, усилились настолько, что подавить их уже не удавалось. В некоторых отложившихся княжествах мамлюки убивали своих господ и сами основывали новые династии.

Тем временем, пока империя разлагалась и ткань общества трещала по швам, варвары начали проникать в страну через северные границы, точно так же, как германцы в Европе переходили Рейн и вторгались на римскую территорию. Тюрки просачивались на юг, и их становилось всё больше – грубых и свирепых воинов, недавно обратившихся в ислам, безжалостных в своем примитивном фанатизме. Привычные к грабежу как образу жизни, они разоряли города и вытаптывали поля. На дорогах стало небезопасно, там бродили разбойники; угасала торговля, распространялась бедность. Тюркские мамлюки бились насмерть с тюркскими кочевниками – куда ни глянь, везде власть была у тюрков. Отчасти поэтому во времена Газали империя была охвачена тревогой.

Однако свет воссиял на далекой окраине, под властью персидской династии Саманидов. Их царство раскинулось на обоих берегах реки Амударья, по которой сейчас проходит северная граница Афганистана. Здесь, в крупных городах Балх и Бухара, возродилась письменная культура древней Персии, и персидский как язык науки и искусства начал соперничать с арабским.

Но у Саманидов тоже были мамлюки, и однажды командир мамлюков пришел к мысли, что лучше отдавать приказы, чем исполнять. Прощайте, Саманиды – здравствуйте, Газневиды! Новых правителей стали называть Газневидами, поскольку они перенесли столицу в город Газни к юго-востоку от Кабула. Вершиной династии Газневидов стал долгожитель и славный завоеватель по имени Махмуд, «Карл Великий» исламского Востока. К моменту его смерти империя Махмуда распростерлась от Каспия до Инда. Как Карл Великий считал себя «самым христианским императором», так и Махмуд видел в себе самого мусульманского монарха. Он назвал себя соправителем всего мусульманского мира и дал себе новый титул султана. В его понимании арабский халиф по-прежнему был духовным лидером мусульманской общины, но он, Махмуд, был столь же значимым военным лидером, «Воителем». С тех пор и до двадцатого века в мусульманском мире всегда был хотя бы один султан.

Султан Махмуд был далеко не глуп и потому нанимал на имперскую службу образованных персов, умевших читать и писать. Он предложил ученым щедрые вознаграждения, и при его дворе собрались около девятисот поэтов, историков, богословов, философов и других ученых людей, что весьма повысило его престиж.

Один из этих ученых людей был поэт Фирдоуси, написавший «Шах-намэ» («Книгу царей»), эпос об истории персидского народа от начала времен до рождения ислама, всё рифмованными строфами. В Срединном мире он занял положение, сравнимое с Данте. Махмуд щедро пообещал подарить поэту слиток золота за каждую строфу законченного эпоса – и был поражен, когда в конце концов Фирдоуси преподнес ему длиннейшую из поэм, когда-либо написанных одним человеком: в «Книге царей» более шестидесяти тысяч строф.

– Разве я сказал «золото»? – нахмурился султан. – Разумеется, я имел в виду серебро! Слиток серебра за каждую строфу!

Оскорбленный Фирдоуси ушел, хлопнув дверью, и посвятил свою поэму другому царю. Если верить легенде, султан Махмуд позже пожалел о своем крохоборстве и отправил слуг с возами, груженными золотом, чтобы уговорить поэта вернуться; но в тот миг, когда они стучали в парадную дверь дома Фирдоуси, из задней двери выносили его тело для погребения.

«Книга царей» изображает всю историю как борьбу между потомками двух легендарных братьев, Ирана и Турана, которые (как часто полагают) символизируют, соответственно, персов и тюрков; Иран – положительный герой, а Туран – отрицательный. Неудивительно, что «Книга царей» стала национальным эпосом Ирана; и я не уверен, что султана заставила задуматься лишь величина гонорара – быть может, не по душе пришлось ему и то, что тюрки в книге изображены «плохими парнями».

Арабов Фирдоуси тоже не пощадил: в конце книги можно найти стихи, в которых подробно описывается их первобытная дикость в сравнении с культурностью и образованностью персов во времена рождения ислама. Книга Фирдоуси стала еще одним признаком заката арабской власти и возрождения престижа персидской культуры в исламском мире. В сущности, такое отношение к арабам не уникально. Как писал другой поэт той же эпохи:

 

Арабы ели сверчков в пустыне, жили впроголодь,

Когда в Мешхеде даже собаки пили ледяную воду.

 

Султан Махмуд превзошел других не только в покровительстве искусствам: он гордился тем, сколько индуистских храмов разграбил и какое множество сокровищ вырвал из рук неверных. Свою добычу он привез домой, украсил ею столицу и раздал богатые дары девятистам-с-чем-то литераторам, жившим при его дворе. Махмуд полагал, что вторжения в Индию и резня индусов сделали его героем ислама.

Сын Махмуда Масуд выстроил себе зимнюю столицу на берегах реки Гильменд, в миле вниз по реке от города Лашкаргах, где вырос. Развалины этого города сохранились и по сей день. Когда я рос, то не раз спрашивал себя: быть может, Масуд охотился на оленей на том же лесистом острове посреди реки, где бродили и мы с друзьями – в тенистых лесах, где во времена моего детства водились камышовые коты, шакалы и кабаны?

Масуд тоже был человеком впечатляющим. Он был так огромен и тяжел, что большинство лошадей не могли носить его на спине, так что Масуд привык ездить на слоне: в зарослях сахарного тростника на болотистых берегах Гильменда он держал целый батальон слонов. Однако не думайте, что Масуд был толстяком: нет, это был мощный мускулистый великан. В бой он шел вооруженный мечом, с которым справлялся он один, и боевым топором, который никто другой не мог даже поднять. Говорят, даже сам великий султан Махмуд боялся своего сына.

Когда скончался его отец, Масуд был в Багдаде. Придворные провозгласили новым царем его брата. Масуд поспешил домой, по дороге собрав армию, во мгновение ока сбросил брата с престола и выколол ему глаза, чтобы быть уверенным, что он никогда больше ничего такого не сделает. Затем начал править империей Газневидов – и, как и его отец, деля свое время между искусством и войной, строил мир величественный, блестящий и жестокий. В те годы казалось, что владычеству Газневидов не будет конца.

Однако в годы правления Масуда дикие тюрки-огузы четырежды пересекали реку Амударья с севера и вторгались во владения Газневидов. Эти тюрки, возглавляемые родом Сельджуков, даже ворвались в Хорасан (восток Ирана и запад Афганистана). Четырежды султан Масуд встречался с ними на поле битвы. Трижды отбивал их атаки – но в четвертый раз был разбит сам. В 1040 году он потерял Лашкаргах и укрепления на западе страны. Об устрашающем росте и силе Масуда я уже рассказывал; теперь представьте, каковы были люди, сумевшие его победить! Масуд удалился в столицу, выстроенную его отцом, и там спокойно дожил свой век; славные дни Газневидов ушли в прошлое. Началась эпоха Сельджуков.

Сельджуки шли на запад, откусывая кусок за куском от империи со столицей в Багдаде. Их вожди не умели ни читать, ни писать, да и смысла в этом не видели. Доблестный воин всегда может захватить столько золота, чтобы нанять себе сотню секретарей – и пусть эти книжные черви читают и пишут за него! Сельджуки грабили города, брали с них дань, однако жить предпочитали в шатрах, обставленных так богато и пышно, как только возможно для кочевников, не сидящих на месте. (Впрочем, в своих главных городах они финансировали строительство роскошных дворцов.) Перейдя границу, они оставили свою древнюю шаманистическую религию и обратились в ислам, однако ислам у них был грубый, примитивный: сельджуки не заморачивались ни богословскими учениями, ни этическими идеями – для них это была просто племенная идеология, позволяющая отличать «наших» от «ихних».

В 1053 году н. э. правителем провинции Хорасан стал молодой сельджукский принц. Звали его Алп-Арслан: это прозвание, означающее «доблестный лев», дали ему его воины. Алп-Арслан взял с собой секретаря-перса, скоро прославившегося под именем Низам аль-Мульк, что означает «Порядок царства». Алп-Арслан выделялся в любой толпе, и не только потому, что рост его превышал шесть футов, но и потому, что усы он отрастил такие, что мог закидывать их за плечи, а когда мчался вперед на своем белом коне, усы, заплетенные в косы, развивались у него за спиной, словно два бунчука.

Его советник-перс сумел навести в Хорасане порядок и укрепить экономику; это покрыло его господина такой славой, что, когда умер старый сельджукский вождь и началась обычная борьба за власть между братьями, сыновьями и племянниками, Алп-Арслан быстро вышел в ней победителем, отчасти благодаря мудрым советам Низам аль-Мулька. Короновавшись султаном, Алп-Арслан принялся осматривать карты в поисках, что бы еще завоевать.

Он распространил власть сельджуков на Кавказский регион, затем продолжил движение на запад и наконец вторгся в Малую Азию, большей частью которой тогда правил Константинополь, укрепленная столица империи, которую мусульмане продолжали называть Римом.

В 1071 году на выселках города под названием Манцикерт Алп-Арслан встретился в бою с византийским императором Романом Диогеном и разбил его стотысячную армию. Самого императора он взял в плен; это потрясло Византию, а с ней и весь западный мир. А затем сделал немыслимое: освободил императора и отослал домой, в Константинополь, с дарами и заверениями, что никогда более его не побеспокоит – милость, еще более возвысившая сельджуков и унизившая императора христиан. Битва при Манцикерте стала, быть может, одним из важнейших сражений в мировой истории. В то время она казалась величайшей победой сельджуков. На самом деле, быть может, оказалась их величайшей ошибкой – но это стало ясно лишь двадцать шесть лет спустя.

Империя сельджуков: турки вторгаются в исламский мир

Алп-Арслан умер в Хорасане в следующем году; престол унаследовал его сын Малик-шах – и, благодаря наставничеству все того же мудрого Низам аль-Мулька, скоро доказал, что ничем не уступает отцу. Это он подчинил турецкому владычеству Сирию и Святую Землю.

Партнерство между персидским визирем и двумя турецкими султанами пошло на пользу обеим сторонам. Султаны посвящали себя завоеваниям – Низам аль-Мульк организовал жизнь на завоеванных территориях. Работы у него хватало: правителями захваченных земель султаны ставили своих родственников, а те склонны были относиться к подвластным территориям как к своим личным владениям. Эти турки, явившиеся прямо из степей, не всегда понимали разницу между налогами и грабежом.

Низам аль-Мульк привел в порядок систему сбора налогов и учредил институт инспекторов, которые, путешествуя из одной провинции в другую, следили за тем, чтобы сборщики налогов работали честно. Военную добычу султана он пустил на строительство дорог и организацию полицейских сил для защиты путешественников, чтобы купцы с товарами могли ездить по стране спокойно и ничего не бояться. Кроме того, вдоль дорог, на расстоянии дня пути друг от друга, он построил государственные караван-сараи. Этот же великий визирь учредил сеть школ и училищ, называемых медресе, для преподавания будущим чиновникам единообразного исламского учения. Единообразия он достиг, передав преподавание в руки ортодоксальных суннитских улемов.

Все эти меры были частью борьбы с центробежными силами того времени. Низам аль-Мульк надеялся сплести стабильное исламское общество из трех разнородных этнических нитей. Турки поддерживали порядок военной силой, арабы внесли свой вклад, предложив новое религиозное учение, а персы принесли обществу все прочие дары цивилизации: искусство управления, философию, поэзию, живопись, архитектуру, науку – дабы возвысить и украсить мир. Поэтому новый правящий класс включал в себя турецкого султана и его армию, арабского халифа и улемов, и персидскую бюрократию, состоящую из мыслителей и творцов.

Визирь надеялся, что эта стабильность позволит крестьянам и купцам производить богатство, необходимое, чтобы платить налоги, необходимые, чтобы содержать армию, необходимую, чтобы поддерживать порядок, необходимый крестьянам и купцам, чтобы производить богатство.

Однако у Низам аль-Мулька имелся злокозненный враг, стремившийся разрушить его начинания: безжалостный злой гений по имени Хасан Саббах, основатель Культа Ассасинов. Я называю их «культом», поскольку слово «секта» звучит слишком обыденно. Мало ли было в исламе сект! Ассасины стали ветвью, отломившейся от ветви, отломившейся от шиизма, ветви ислама.

Шииты верят в центральную религиозную фигуру, называемую имамом. В мире всегда только один имам. Едва он умирает, его особая благодать переходит к одному из его сыновей, и имамом становится он. Проблема в том, что всякий раз, когда умирает имам, начинаются споры о том, кто же из его сыновей стал следующим. И каждое такое разногласие может привести к расколу, из которого рождается новая секта.

Именно такой спор после смерти пятого имама дал жизнь секте зейдитов, или «пятеричников». Более серьезное разногласие после смерти шестого имама породило секту исмаилитов, которые некоторое время доминировали в шиизме: именно исмаилитами были Фатимиды, захватившие Египет и основавшие там еще один халифат.

В конце XI века исмаилиты тоже раскололись надвое. Меньшинство превратилось в группу революционеров, обозленных богатством и пышностью могущественного Фатимидского халифата: они посвятили себя цели уравнять богатых и бедных, наделить силой кротких и вообще вернуть исламский проект на правильный путь. Лидер этого движения вербовал себе соратников в Персии под прозвищем Хасан Саббах.

В Персии Саббах организовал себе базу. Он захватил крепость под названием Аламут («Орлиное гнездо»), расположенную высоко в горах Эльбурс на севере Ирана. Добраться до него здесь было невозможно: в крепость вела лишь одна пешая тропа, слишком узкая, чтобы по ней могла пройти армия. Как захватил ее Саббах, неизвестно. Одни легенды гласят, что хитростью, другие – что с помощью каких-то сверхъестественных сил, третьи – что он обратил защитников крепости в свою веру, а затем просто за небольшую сумму выкупил этот замок у его хозяина. Как бы там ни было, здесь, в Аламуте, Саббах начал готовить ассасинов.

Принял ли этот культ такое имя, потому что его служители посвятили себя политическим убийствам? Наоборот: политические убийцы теперь именуются «ассасинами», поскольку так называли себя служители этого культа. Столетия спустя Марко Поло рассказывал, что агенты Саббаха, чтобы взбодрить и порадовать себя перед убийствами, курили гашиш, отчего их стали называть «гашишинами»: это слово и превратилось в «ассасины». В этой этимологии я сомневаюсь – и объясню, почему.

Саббах был архетипичным прото-террористом, использовавшим убийства прежде всего в пропагандистских целях. Ресурсов и воинов, чтобы вести битвы и захватывать города, ему не хватало; поэтому он посылал отдельных людей или, самое большее, маленькие группы на убийства государственных деятелей, тщательно выбираемых так, чтобы их смерть вызвала всеобщее потрясение. Ассасины готовили убийства месяцами, даже годами: порой ради этого вступали в дружбу с жертвой, или поступали к ней на службу и постепенно завоевывали ее доверие.

В какой момент этого долгого процесса они курили гашиш? Что-то здесь не сходится. Ливанский автор Амин Маалуф предполагает, что слово «ассасин», возможно, происходит от персидского «ассас», что значит «основание». Как и большинство религиозных сектантов, Саббах учил, что откровения испорчены, а он ведет своих учеников обратно к основанию, к оригиналу. Разумеется, у любого сектанта свои представления о том, каким будет этот оригинал. И учение Саббаха далековато ушло от того, что большинство ученых считает исламом! Для начала, он учил, что, хотя Мухаммед в самом деле был Божьим посланником, Али – как и все последующие имамы – был воплощением самого Аллаха.

Далее Саббах учил, что у Корана есть значение внешнее, поверхностное, но кроме него есть много уровней внутренних, эзотерических значений. На поверхности Коран предписывает религиозные ритуалы, правила поведения, дает этические и моральные наставления; но всё это для грубых масс, неспособных возвыситься до более глубокого знания. Эзотерический Коран – а эзотерическое значение есть у каждого его стиха, каждого слова, каждой буквы – содержит в себе тайный код, позволяющий посвященным расшифровать криптограмму сотворенной Вселенной.

Ассасины представляли собой радикальное тайное общество. Во внешнем мире они никак не демонстрировали своей принадлежности к ассасинам, никому не сообщали о своей вере. Поэтому никто не знал, сколько их и что за человек на базаре, в мечети, где угодно может оказаться ассасином. Новообращенные проходили интенсивную индоктринацию и тренировки, а затем каждый член секты получал ранг, в зависимости от уровня знаний. При переходе со ступени на ступень сектанты якобы погружались во все более и более глубокие слои значения Корана, пока не доходили до основания, на котором покоится все остальное – иначе говоря, не оказывались допущены в ближний круг Саббаха.

Плели свои заговоры ассасины в строжайшей тайне, а вот убивали как можно более публично: цель их была не в том, чтобы убрать того или другого человека во власти, но чтобы заставить жителей всего цивилизованного мира поверить, что ассасины способны убить кого угодно, когда и где угодно. Саббах хотел, чтобы люди подозревали ассасинов повсюду: в лучших друзьях, в самых доверенных слугах, даже в собственных женах. Таким образом он надеялся контролировать политику властителей, у которых, в отличие от него были земли, войска и ресурсы.

Киллеры, убивавшие для него, называли себя «федаинами», что значит «приносящие жертву». Задумывая публичное убийство, они знали, что, совершив свое дело, через несколько секунд будут схвачены и убиты сами, но не делали ничего, чтобы избежать такого исхода. Смерть была ключевым элементом совершаемого ими ритуала: это были убийцы-камикадзе. Добровольно принимая смерть, они показывали властям, что даже угроза казни их не устрашит.

Ассасины добавляли смятения в мир, и без того охваченный смутой. Сунниты боролись с шиитами. Аббасидский халифат в Багдаде сражался с Фатимидским в Каире. Почти столетие постоянных турецких вторжений озлобило и огрубило общество. А теперь еще этот культ убийц, раскинувший свои щупальца по всему Ближнему Востоку, превратился для общества в нескончаемый ночной кошмар.

Ассасины заявили о себе серией убийств. Они убивали чиновников-сельджуков и известных суннитских священнослужителей. Убили двух халифов. По возможности старались совершать убийства в мечети во время пятничной молитвы: там всегда было много зрителей.

В 1092 году они убили самого Низам аль-Мулька, недавно вышедшего в отставку. А не прошло и месяца – избавились и от его господина, султана Малик-шаха, сына Алп-Арслана. За несколько недель уничтожили двоих политиков, на которых более, чем на ком-либо ином, покоилось шаткое единство империи. За этими убийствами последовала изнурительная борьба за власть среди сыновей, братьев, кузенов и прочих родичей султана; и эта борьба, после разнообразных приключений, разбила западную часть империи вдребезги. Практически в каждом городе от Малой Азии до Синая теперь был свой князь: Иерусалим, Дамаск, Алеппо, Антиохия, Триполи, Эдесса – все превратились де-факто в суверенные государства, лишь номинально подчинявшиеся султану в Багдаде. Каждый князек сидел на своих владениях, как собака над костью, и подозрительно косился на соседей.

К 1095 году н. э. мечта о едином исламском сообществе на политическом уровне рухнула. Лишь улемы с трудом удерживали общество вместе Кораном, хадисами и шариатом. Философы рассеялись: порой голоса их были еще слышны, но все глуше и глуше. Таков был мир, в котором жил и трудился Газали – мир, в котором легко было прийти к выводу, что неразумно доверять разуму.

А дальше начались катастрофы.