Глава 47

Все вечерние газеты и другие СМИ по просьбе Адамберга были в срочном порядке проинформированы о завершении расследования: комиссар стремился как можно скорее рассеять густой туман страха и недоверия, окутавший умы жителей и погрузивший Лувьек в атмосферу подозрительности, от которой особенно страдал Норбер.

Конец вечера прошел спокойнее, и хотя всем было грустно, с души как будто свалилась тяжесть. Адамберг, вернувшись из Ренна вместе с Маттьё, отвечал, как мог, на многочисленные вопросы коллег. Когда он поймал убийцу пяти молодых девушек, это его сильно обрадовало. Но тогда речь шла о кровожадном звере. А Маэль сам носил в себе бездну страдания. И все же он причинил огромное горе, лишив жизни шесть человек. Впрочем, об одном из них Адамберг нисколько не сожалел – о Робике.

Во время расследования Адамберг постоянно держал в курсе событий свою парижскую команду, а также каждые три-четыре дня писал своему другу Лусио, старому испанцу, с которым по вечерам пил пиво под деревом в их маленьком садике. Он скучал по Лусио. Не особенно культурный, скупой на слова, этот старик был из тех, о ком говорят, что они мудры от природы. Адамберг думал о том, что сказал бы ему Лусио, как всегда предельно кратко.

Он почувствовал, что Жоан трясет его за плечо.

– Тебя не отпускает, да?

– Да, Жоан. Я недолго был с ним знаком, с Маэлем, но я его очень полюбил.

– И я тоже. Но у него совсем крышу снесло, ты сам знаешь. Поэтому скажу тебе так: он вошел в раж и уже не смог бы остановиться. Есть такие мужики, хоть с горбом, хоть без горба, хоть с зародышем, хоть без него. Он и дальше продолжал бы убивать. Потому что у него настройки слетели. Ты мне веришь?

– Да, Жоан, – повторил Адамберг, налил себе стакан медовухи и наконец улыбнулся.

– Так что уразумей одну вещь и больше не сомневайся: лучше тебя никто не разрулил бы это дело.

Хозяин трактира ушел, и Адамберг прочел только что пришедшее сообщение от Лусио:

Далее шли сообщения с поздравлениями от сотрудников бригады, оставшихся в Париже: некоторые из них уже почти разуверились в успешном завершении расследования.

– Жоан дело говорит, – сказал Маттьё, сев рядом с Адамбергом. – Маэль погружался в безумие.

Если бы ты его вовремя не закрыл, не думай, что он остановился бы. Ни в коем случае. Войдя во вкус – Робика он ударил ножом сорок раз, – он упорствовал бы в своем желании убивать во имя любой идеи, все равно какой. Одного человека за другим.

– Это правда, – ответил Адамберг, на этот раз уже спокойно.

– Но я не могу понять, как ты до этого додумался, – добавил комиссар с широкой улыбкой.

– Я не знаю, Маттьё. Крошечные кусочки водорослей отрываются, слипаются, поднимаются на поверхность. Я их жду, я их подстерегаю.

– И среди них был один кусочек, который ты сразу узнал, но упорно не желал видеть: с Маэлем не все ладно, и твои мысли засекли это с самого начала.

– Ты так думаешь?

– Я в этом уверен. Доказательство тому – твое подозрение, что Одноногий – это он, хотя никаких улик против него не было. Я тебе еще кое-то хотел сказать.

– Что?

– Знаешь, Адамберг, когда тебя чуть не убили, господи, как же все это было отвратительно, какой устроили бардак, но ты все-таки выкрутился, классно выкрутился!

– Потому что здесь, Маттьё, нам помогает дольмен.

– Твой дольмен.

Назавтра пресса, радио, интернет, все жители Лувьека, Комбура и окрестностей бурно обсуждали последние новости. Предсказания Жоана оправдались: люди пришли в ужас, узнав, что Пьер Робик хотел убить маленькую Розу и что полицейские спасли ее в последний момент, и больше никто не критиковал действия Адамберга и Маттьё. Общественное мнение сделало резкий разворот и стало превозносить их до небес, так что обоим пришлось без перерыва отвечать на бесконечные вопросы журналистов и спасаться от них только во время перерывов на обед и ужин, когда Жоан никого не пускал в трактир, кроме восьмерых полицейских, запирал дверь на два оборота, чтобы их оставили в покое, и нарочно затягивал обслуживание.

Парижская команда собиралась уезжать на следующий день. Накануне вечером состоялось сердечное, скорее даже теплое, прощание. Все хлопали друг друга по спине и по плечу. Жоан попросил у Ретанкур разрешения ее расцеловать, и Беррон, расхрабрившись, последовал его примеру.