Глава 46

Все, опешив, с недоверием уставились на Адамберга. Маэль был настолько изумлен, что сидел открыв рот. Прошло несколько неловких, тягостных минут, прежде чем он снова заговорил:

– Вы шутите, комиссар, или сошли с ума. Я? Я лувьекский убийца?

– Ты.

– Мне всегда казалось, что вы немного странный, а иногда даже – что немного поехавший. Но на этот раз я подам на вас жалобу, – заявил Маэль и встал, тяжело опустив на стол большие руки.

– Сядь, – спокойно велел Адамберг. – Потом подашь жалобу, а сначала послушай, что я скажу.

Адамберг обвел взглядом коллег: все они, кроме Вейренка, смотрели на него с подозрением, замешательством, тревогой. Он их понимал. Ему самому понадобилось много времени, прежде чем его мысли сосредоточились на Маэле.

– Честно говоря, я не могу последовательно вам изложить, как я до этого додумался, – сказал он, поднявшись уже без костыля, но не потому, что хотел прочитать им лекцию, а потому, что не мог долго сидеть на месте. – Вокруг роились целые тучи вопросов, они не были ни логичны, ни связаны между собой и не желали удобно выстраиваться в цепочку. Все элементы были разрозненны, иногда неуловимы или непостижимы.

– Туманные мысли, – прошептал Маттьё.

Адамберг кивнул.

– По крайней мере, я могу сказать, что меня смущало и, по непонятной причине, заставляло испытывать дискомфорт. Все, или почти все, уже содержалось в последних словах Гаэля, но они и ввели нас в заблуждение. У нас был ключ, но он был закопан так глубоко, что мы не смогли им воспользоваться. Но я его, видимо, нащупал, сам того не понимая. К тому же с самого начала мне не давали покоя два слова, мне от них внезапно становилось не по себе. Все, что связано со словом «спина»: взвалить на спину, иметь за спиной. А еще, как ни странно, слово «сердечный». Я часто слышал его с самого приезда, когда нас стали постепенно знакомить с жителями. «Он человек добрый, сердечный». Казалось бы, «сердечный» – приятное слово, чем оно могло меня смущать? Потом еще было яйцо, которое мы объяснили неправильно, и «брион», обрывок слова, которое произнес умирающий мэр. Мы решили, что это «эмбрион», и не ошиблись, но все равно было непонятно, почему он не сказал «зародыш», или «плод», или «ребенок», что было бы более естественно. А еще мэр упомянул об «обманщике»: по этому следу мы тоже не пошли, ни вы, ни я, потому что мы не знали, как толковать это слово. Обманщик – это человек, изображающий из себя того, кем на самом деле не является. А еще слова «хлопнул Браза». Я вам говорил, что «хлопнуть» – неподходящее для этого случая слово. Никто ни в кого не стрелял, никого не убил, скорее «набил морду», «отделал» или еще что-нибудь в этом духе, только не «хлопнул». Мне также трудно было понять, отчего Маэль приходил в ярость всякий раз, как его хлопали по горбу, хотя этим жестом люди выражали свое дружеское, сердечное отношение к нему.

Адамберг неожиданно замолчал и потер щеки. – Извините, что я не могу рассказать обо всем по порядку: дело в том, что информация приходила к нам не по порядку, как и мои мысли – туманные мысли, Маттьё. Я долго размышлял над словами Гаэля, в том числе над этим «хлопнуть». Если он не имел в виду «застрелить», то что тогда? Можно хлопнуть по плечу, по спине, тогда это слово будет вполне уместно, но при чем тогда Браз? Этими выражениями обозначаются дружелюбные, сердечные жесты. «Хлопнуть по спине» прекрасно сочетается со словом «сердечно». Если кого и хлопали постоянно по спине из самых лучших чувств, так это Маэля, несмотря на то, что это вызывало у него раздражение. Можно было понять, что его выводило из себя маниакальное желание окружающих хлопнуть его по спине, преследовавшее его с самого детства и постоянно напоминавшее о том, что он горбун. Да его так все и звали – Горбун. Как будто нельзя было ни на мгновение забыть о горбе. Он ужасно от этого страдал. В юные годы над ним насмехались, его сторонились, показывали на него пальцем, а когда он стал взрослым, то окончательно превратился в Горбуна и перестал быть Маэлем. Да, Маэль, вся твоя жизнь состояла из постоянных страданий, боли, тоски, – сказал Адамберг, посмотрев на него. – Жизнь Норбера тоже была растоптана, правда по другим причинам: его предок Шатобриан отобрал у него личность, так же как Горбун завладел личностью Маэля.

Адамберг попросил Жоана принести горячего кофе и вновь заговорил только после того, как тот вернулся.

– Все мы не раз сталкивались с теми, чья жизнь была искалечена, – продолжал он. – Однако эти люди не стали убийцами. Нет, здесь кое-что другое. Если вы помните, здесь, у Жоана, Маэль всегда садился спиной к стене, чтобы не позволять дотрагиваться до его горба, и у него была для этого исключительно веская причина. Мы ничего не поняли, потому что такие случаи – большая редкость. Однако именно на эту ситуацию указывают оплодотворенные яйца, раздавленные в кулаке жертв, как и слова мэра и Гаэля на пороге смерти: «…вик… орб… хлоп… бра… за… умер». Я слишком поздно восстановил начало настоящей фразы Гаэля: «вик» – это не «виконт», а «ивик» – Ивиг, фамилия Маэля. «Орб» – это горб… Гаэль действительно любил хлопнуть его, да еще как. «Ивиг… горб… хлоп…» Кто кого хлопнул? Браза? Так послышалось доктору, так это расшифровал Маттьё, и мы вслед за ним. Я поискал слово, похожее на эту фамилию и придающее фразе смысл. Получилось: «Ивиг… горб… хлопнул… брата… умер». Я забрался на свой дольмен, лег на камень. Яйцо, уничтоженный эмбрион, брат, горб. Я не мог взять в толк, благодаря какому тайному безумию горб должен быть братом, а не обычным горбом. Но другого пути не осталось. И я стал искать.

– И вы нашли, – подхватил Меркаде, – что иногда, очень редко, один эмбрион прикрепляется к другому и частично развивается на нем. Он может прикрепиться к будущему ребенку в любом месте: на лбу, в животе, на спине. И это действительно его близнец. Когда ребенок появляется на свет, не замеченный при рождении несформировавшийся плод, который он носит в себе, может долгие годы расти, у него может появиться нечто похожее на черепную коробку, волосы, элементы грудной клетки, зачатки конечностей. Нежизнеспособный, недоразвитый плод может походить на горб, выросший в том месте, где он прикрепился, и на ощупь быть довольно твердым.

– Это так, Маэль? – спросил Адамберг. – И к этому недоразвитому брату-близнецу ты был горячо привязан. Сколько тебе было лет, когда ты узнал, что у тебя на спине брат, а не горб? Одиннадцать? Тринадцать? Поэтому-то ты терпеть не мог, когда тебя хлопали по «горбу»? Ведь ты считал, что каждый шлепок наносит вред твоему брату-близнецу и может его убить. Об этом и говорил мэр, когда называл тебя обманщиком? Ты убедил всех, что у тебя горб, хотя речь шла совсем о другом. Почему ты так и не сказал правду? Тебе еще в подростковом возрасте должны были объяснить, что этот брат-близнец мог начать умирать, вызвать воспаление и убить тебя. И твои родители, которые тебя любили, очень хотели сделать тебе операцию. Но ты этому всегда противился изо всех сил. Ты решил сохранить близнеца во что бы то ни стало. И ты его сохранил. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы кто-нибудь узнал правду: во-первых, потому что все стали бы разглядывать тебя как диковинного зверя, еще назойливей, чем обычного горбуна, а во-вторых, тебя не оставили бы в покое, пока ты не избавился бы от этого опасного для жизни брата, или скорее – уж извини – кусочка брата. На это ты был не согласен. Он был тебе не просто спутником, он был твоим двойником. Маниакальное желание его сберечь было так велико, что страх его потерять из-за шлепков по спине сводил тебя с ума. Особенно тебя бесил Гаэль, любитель всех задирать и подкалывать, за вечер он мог раз десять крепко хлопнуть тебя по спине: «Ивиг… горб… я хлопал его брата… он умер». Он был королем шлепков. Анаэль, живая непосредственная натура, очень сердечная, тоже, не смущаясь, шлепала тебя по спине всякий раз, как вы встречались. Это случалось часто, поскольку вы сталкивались на улице каждый день, когда шли на работу. Мэр, человек энергичный, тоже не упускал случая хлопнуть тебя по горбу, чтобы показать свою симпатию. Остальные в целом, насколько я мог заметить, вели себя более сдержанно, только слегка притрагивались к тебе, поглаживали горб, и ты их не опасался. Я получил эти сведения от Норбера, который отвечал на мои вопросы, не понимая, к чему я клоню. Я, со своей стороны, видел тебя горбатым только однажды вечером. Но был еще доктор, который пальпировал твой горб и сразу все понял. Он поговорил об этом со своей коллегой психиатром, и они вдвоем стали изо всех сил уговаривать тебя сделать операцию. Итак, она оказалась во вражеском стане, как и доктор Жафре. Но не потому, что они хлопали тебя по спине, а потому что знали.

А потом случилось то, что должно было случиться. Эмбрион умер и вызвал заражение крови, которое могло свести тебя в могилу за сутки-двое. Доктор силой увез тебя на скорой. У тебя был такой жар, что ты не мог сопротивляться. В Ренне, в больнице, близнеца удалили, и это спасло тебе жизнь.

Согнувшись пополам и сжав руки, обессиленный Маэль не произносил ни слова, но было видно, что он напряженно слушает собственную историю.

– Эта потеря послужила спусковым механизмом, и ты стал убивать. Однако твой гнев начал разгораться еще раньше, и ты разгуливал по улицам, изображая Одноногого, чтобы, как ты сам сказал, «портить людям жизнь», то есть пугать их.

Маэль еще ниже склонил голову. – После операции, сходя с ума от тоски, ты разработал план мести. Ты убил тех, кого считал более других виновными в смерти брата – тех, кто хлопал по твоему «горбу» и приблизил кончину близнеца, – а также тех, кто хотел извлечь его из твоего тела. То есть Гаэля, Анаэль, мэра, психиатра и, конечно, доктора, который отвез тебя в больницу. С доктором у тебя не вышло, ты был заперт в кольце оцепления. В этом надежном кордоне все же имелось одно слабое место – почта. Мы не имели права вскрывать письма жителей Лувьека. Этим ты и воспользовался и поручил убийство Робику и его банде. В письме, видимо, содержались неопределенные угрозы, как будто тебе было известно больше, чем на самом деле. Но не думай, что именно они повлияли на решение Робика. Ему самому хотелось свести счеты с доктором, который имел серьезные основания сомневаться в подлинности легендарного американского завещания. Робика более чем устраивало, что можно будет повесить это преступление на лувьекского убийцу. Ты, не выдав себя, подробно описал ему способ убийства и расположение ран, указал, что бить надо левой рукой непременно ножом «Ферран» и в руку жертве положить яйцо. Все, больше не могу, налейте мне немного медовухи. Кто составит мне компанию?

Поднялось девять рук, в том числе рука Маэля, и Жоан пошел за бутылкой. Все подождали, пока он вернется и стаканы наполнятся, чтобы потом продолжить. Жоан в изумлении слушал Адамберга и не хотел упустить ни слова. Все залпом отпили медовухи и снова повернулись к комиссару.

– Ты продемонстрировал потрясающую изобретательность, достойную твоего большого ума, – снова заговорил Адамберг. – Когда удары наносит левша, траектория его ударов иная, чем у праворукого, и ты это знал. Так оно и есть. А с гипсом на левой руке ты оставался вне подозрений. К несчастью для тебя, удары правши, бьющего левой рукой, несколько слабее, чем у настоящего левши, и лезвие немного уходит в сторону. Судмедэксперт заметил это легкое отклонение, показывающее, что рана была нанесена не в одно движение. Так что мы давно уже знали, что на самом деле убийцей был правша, орудовавший левой рукой, чтобы сбить нас с толку. Что, кроме того, у него были блохи, так как на всех жертвах мы нашли их укусы. Но не на теле доктора. И вновь тебе не повезло: Робик поручил убийство доктора настоящему левше, и это обнаружилось при исследовании ран. Так мы и сумели его идентифицировать, и помог нам Норбер. Так что приписать это преступление лувьекскому убийце оказалось невозможно.

– Но Маэль правша, – воскликнул Жоан. – Он не мог действовать левой рукой, она у него обездвижена.

– Обездвижена? – тихо сказал Адамберг, подошел к Маэлю и взял его за запястье.

– Не трогайте! – закричал Маэль. – Лопатка сломана, надо, чтобы она зажила!

– Лопатка сломана? – переспросил Адамберг и начал разматывать бинт на верхней части гипсовой повязки.

Он поднял руку Маэля на уровень глаз своих коллег: по всему гипсу сверху донизу шел широкий V-образный разрез.

– Давай сам, – сказал Адамберг. – Тебе привычнее это делать, чем мне. Снимай гипс.

– Я не могу!

– Фальшивый больной с липовым гипсом, – произнес Адамберг и, резко дернув гипс от локтя вверх, полностью оголил руку Маэля.

Комиссар положил на стол бутафорский гипс Маэля.

– Съемный гипс, блестящая идея, – сказал он. – Из-за него все немедленно сделали вывод, что Маэль, хоть на нем и полчище блох, исключается из списка подозреваемых, потому что удары нанесены левой рукой, а она у него в гипсе. В гипсе, говоришь, перелом, говоришь? Да твоя рука работает не хуже моей. Для каменщика соорудить такое приспособление не составило ни малейшего труда. Гипс не только снимал с тебя любые подозрения: перед убийством ты прятал в его широком разрезе нож и пакет, куда потом засовывал мешки, которыми обматывал обувь. Гениальная идея, профессиональная работа, меня не удивляет, что ты доставил нам столько хлопот.

– А убийство Робика? – спросила Ретанкур.

– Ах да. Приступ ярости. Это убийство не было запланировано на ближайшее время. Тебе пришлось поломать голову, как достать Робика. Он не жил в Лувьеке, не ходил вечером по улицам. Нет, он закрывался в своем жилище и был там не один. Сложный случай, а значит, следовало его обдумать. Но когда ты узнал, что Робик выпущен на свободу, ты понял, что он улетит, как легкий ветерок, и ты его не догонишь. Ни за что! Робик должен за все заплатить! Он тебя мучил, эксплуатировал, но главное, он без конца хлопал тебя по плечу – бил твоего брата, – больше всех, с самого детства, раз по двадцать на дню, чтобы посмеяться над твоим горбом, но ты-то считал, что он вредит твоему брату, причем в сто раз больше, чем все остальные, вместе взятые. Он был главным злодеем.

– Это его «финальное убийство»? – спросил Беррон.

– Не думаю, – возразил Адамберг. – Всего лишь еще один необходимый камень на его дороге. Маэль, ты знал, что каждый час на счету, что Робик, очутившись на свободе, может сбежать на следующий же день. Тебе нужно было все организовать и нанести удар в субботу вечером – или никогда. Но не четвертым ножом. Нет, теперь тебе стало совершенно ясно, что этот нож предназначен для «окончательного убийства». Но, черт возьми, почему сразу нельзя было купить пять ножей, про запас? Просто потому, что ты нашел только четыре. Так как «Ферран» – не самый расхожий товар. Ты намеревался раздобыть еще один позже, и в другом городе. Но дело не терпело отлагательства, время поджимало. Ты колесил в машине вокруг его дома, увидел, что там снова собираются принимать гостей. Это тебя очень устраивало. Вечером отправил ему анонимное сообщение с телефона добрейшей Луизы Мешен. И откуда же ты узнал его номер? От Эстель Берту, с которой у тебя прекрасные отношения. Надо проверить, но я знаю, что не ошибся. Предлог? Ты занимался бухгалтерской отчетностью магазина Робика, и тебе якобы понадобилась конфиденциальная информация первостепенной важности. Фокус удался.

– Конечно же, у Эстель не было причин сомневаться, – согласился Маттьё.

– Итак, Маэль, в сообщении ты назначил встречу Робику за винным погребом в такой час, когда все внимание будет сосредоточено на гостях и вечеринке. Ты чувствовал, как растет твоя ярость, и, опасаясь за себя, с тех пор как с тобой случился неконтролируемый приступ во время убийства психиатра, ты натянул непромокаемый плащ и приготовил пластиковый пакет, чтобы в случае чего сунуть плащ туда. Ты не собирался брать на себя это убийство. Робик со временем стал приоритетной мишенью для полиции. Из-за такой жертвы на охоту вышло бы слишком много полицейских, и ты решил подстраховаться. Когда ты оказался на месте и увидел своего давнего мучителя, который шел к тебе, ты не снял гипс, как раньше, а нанес ему первый удар правой рукой обычным большим ножом и обошелся без яйца. Это тебя, конечно, напрягло, но ведь свобода важнее. Глядя, как Робик корчится на землю, ты внезапно рассвирепел. В тебе пробудились все юношеские страдания, и, охваченный безумием, ты начал бить его ножом и не мог остановиться. Пока не осознал, что поблизости бродит человек тридцать-сорок и тебе давно пора сматываться. Тогда ты нанес последний удар в сердце, снял перчатки, плащ, пластиковые мешки, которыми обмотал обувь, и помчался через туннель: замки на дверях ты взломал заранее. Дело было сделано, или почти, а ты так и не попался. И только одна деталь тебя выдала: ты оставил на Робике блоху. Конец истории. Предварительно ты зашел к нам в трактир, но зачем? Чтобы рассказать нам о туннеле, ведущем к дороге на Малькруа. Это тоже было умно, потому что ни один убийца сам не будет раскрывать свой маршрут.

– А яйца? – спросил Беррон. – Почему он стал подкладывать жертвам яйца?

– Эта мысль пришла к нему только после второго убийства. Чего-то в его произведении не хватало. Смысла. С одной стороны, после каждого убийства его гнев утихал, а с другой стороны, он чувствовал себя неудовлетворенным оттого, что никто не понимал причин его поступков, а раздавленное оплодотворенное яйцо означало, что жертва способствовала гибели эмбриона, плода. По этому поводу хочу вам напомнить, что я был удивлен, когда мэр произнес слово «эмбрион», а не «ребенок» и не «плод». Значит, он узнал, наверняка от своего друга доктора, что собой представлял на самом деле горб Маэля. Поэтому он и добавил:

«Предупредите доктора». Иными словами: «Предупредите доктора, что ему угрожает опасность». Возвращаюсь к раздавленному оплодотворенному яйцу: это был способ сообщить о причине своих действий.

Адамберг сел и салфеткой, чтобы не подцепить блох, медленно приподнял подбородок Маэля и посмотрел ему в глаза.

– Маэль, тебе нужно было все рассказать. К тебе стали бы относиться не как к диковинному зверю, а как к человеку, наделенному редчайшей особенностью. Такое случается с одним человеком из полумиллиона. И никто не посмел бы хлопать тебя по горбу.

Адамберг замолчал и снова оглядел лица коллег. На сей раз на них не было ни следа недоверия, только жгучий интерес и сосредоточенность. По-прежнему ошарашенный Жоан переводил взгляд с Маэля на Адамберга и обратно, он был изумлен и заворожен.

– Маэль, теперь тебе нужно поехать со мной, – снова заговорил Адамберг, тихо и мягко.

– В Ренн, в полицию, да?

– Да.

– Я этим займусь, – сказал Маттьё, заметив, что на лице Адамберга отразилось смятение Маэля.

– Лучше бы мне поехать с Адамбергом, – прошептал Маэль. – Я бы чувствовал себя не так одиноко.

– Значит, я поеду. Не думаю, что тебя посадят в тюрьму. Никто не забудет, что ты помог спасти девочку.

– Они меня отправят к сумасшедшим, да?

– Не к сумасшедшим. В заведение, где содержатся люди с ментальными расстройствами. Ты же прекрасно понимаешь, что люди по такой причине просто так не убивают, для этого у них должны быть серьезные нарушения.

– Да, – выдохнул Маэль.

– Что касается того ящичка, который ты передал своей сестре и в котором, вопреки тому, что ты ей наговорил, нет никаких денег, только останки твоего брата, то я тебе его привезу, если захочешь.

– Мне надо это обдумать. Сестра могла бы захоронить этот ящик.

– Это мысль, причем неплохая. Ты с ней сам поговоришь.

– Я не понял только одно: почему Маэль сделал все для того, чтобы преступление повесили на Норбера, хотя он его очень любил? – спросил Беррон. – Украл нож, подражал походке Одноногого, наносил удары левой рукой, оставил шейный платок на теле Анаэль – это как-то слишком.

– Вот именно, это перебор, – сказал Адамберг. – Он подбрасывал улики не для того, чтобы обвинили Норбера – он и правда его очень любил, – а, наоборот, чтобы его защитить, поскольку он как умный человек хорошо знал, что избыток доказательств отведет подозрения от Норбера. Но он не знал о последних словах Гаэля. Как и о том, что мы установим, что убийца – праворукий, фальшивый левша, но, по его мнению, ножа, левой руки, платка и Одноногого хватит для того, чтобы держать нас подальше от Норбера. Все, что излишне, несущественно.

– Все равно не все понятно, – не унимался Беррон. – Почему он опасался, что обвинят Норбера?

– Потому что Маэль знал, что Норбер, как и он, страдает оттого, что с ним обращаются не так, как с другими. Знал, что в этом городке на Норбера, как и на него, смотрят как на удивительный феномен, и для них обоих это невыносимо. Знал, что от раздражения до ярости и от ярости до убийства всего два шага, поскольку сам это чувствовал. Маэль провел слишком близкие параллели с Норбером и, когда уже подготовился к убийствам, стал опасаться, как бы полицейские не обратили взгляд на Шатобриана. И он сбил их с толку.

Беррон задумчиво кивнул.

– А «финальное убийство»? – спросил Ноэль. – Последним ножом? Для кого он был предназначен?

– Я считаю, и, скорее всего, не ошибаюсь, что для хирурга, который извлек эмбрион, угрожавший жизни Маэля.

– Разумеется, – сказал Маттьё, кивнул и посмотрел на Адамберга странным взглядом, в котором смешались горечь поражения и восторг от победы коллеги. – Ты не ошибаешься, ты прав по всем пунктам. Хоть одну жизнь мы все-таки спасли.

Адамберг встал, сделал знак Маттьё, и тот надел наручники на Маэля: так Адамберг выразил коллеге свою благодарность.