Глава 45

Оставшиеся восемь полицейских расселись вокруг стола, Жоан принес, кажется, целое ведро кофе, рюмку коньяку для Вердена и несколько тарелок с домашним хрустящим печеньем.

– Почему мне коньяк? – удивился Верден.

– Потому, лейтенант, что у вас лицо зеленое. Тяжело пришлось, да?

– Хуже, чем ты можешь себе представить, – ответил Адамберг. – Убийца Робика позабавился на славу.

– Вы, конечно, не обязаны мне отвечать, но если я правильно понял, Робика зарезал лувьекский убийца, да?

– Маттьё так не думает, – ответил Адамберг.

– Но если Робик заранее убил свою жену, это значит, что он запланировал смыться той же ночью.

– Совершенно верно.

– Шустрый, как заяц, – проворчал Жоан. – На самом деле этого Маэль и Норбер вчера и опасались. Что не успеем мы оглянуться, а его нет как нет.

– Если бы мы приехали вечером и его арестовали, он был бы жив. И его жена тоже, – сказал Адамберг.

– Я понимаю, – отозвался Жоан. – Он был бы жив, но за решеткой. А ты знаешь, что делают в тюрьме с убийцами детей. Потому что рано или поздно об этом стало бы известно.

– Постарайся, чтобы об этом стало известно как можно позже.

– Почему?

– Чтобы дать твоей девочке время прийти в себя.

Позвонил судмедэксперт, и Адамберг включил громкую связь.

– Оружие отличается, – сказал доктор. – И удары нанесены правой рукой, без отклонений.

Маттьё слегка улыбнулся, и это не ускользнуло от Адамберга. Реннский комиссар торжествовал.

– Что касается всего остального, комиссар, – продолжал эксперт, – то, кроме глаз, я насчитал тридцать девять ран. Нанесенных с дикой яростью. Но прикончил его второй удар в сердце, смерть наступила между девятью и половиной десятого вечера. Женщину задушили традиционным способом, достаточно сильными руками, примерно в восемь часов, но это не точно. Чтобы доставить вам удовольствие, я внимательно осмотрел тело Робика, после того как его отмыли. На нем было три блошиных укуса, совсем свежих. Старых – ни одного. Надо отметить, это меня несколько смутило. На женщине укусов нет.

– Спасибо, доктор.

С лица Маттьё исчезла улыбка, но он снова покачал головой.

– Это невозможно, – заявил он, уставившись на Адамберга. – Наверное, у их собак есть блохи.

– И у него не было бы следов от старых укусов? Только эти три?

– Это их собаки, – твердо повторил Маттьё.

– Проверьте это немедленно, – велел Адамберг, – позвоните слугам.

Дворецкий, в обязанности которого входил уход за собаками, услышав вопрос Маттьё, страшно оскорбился, казалось, комиссар больно задел его профессиональное достоинство.

– У моих собак? Блохи? – возмутился он. – Может, скажете еще, что у них клещи или глисты? К вашему сведению, комиссар, о собаках здесь постоянно заботятся, за ними ухаживают лучше, чем где-либо, их лежанки регулярно проходят санобработку. Никакая блоха никого тут не могла укусить. Это моя работа, и я справляюсь с ней, как никто другой. И никогда никому ее не доверяю.

Маттьё пришлось долго успокаивать разбушевавшегося дворецкого, прежде чем закончить разговор.

– Хорошо, – согласился он, – мы имеем дело с лувьекским убийцей. Но если так, то почему он не оставил яйцо?

– Может, у него его просто не было, – предположил Верден. – Не будем забывать, что в случае с Робиком ему нужно было торопиться, сильно торопиться. Это было почти случайное убийство, потому что с той минуты, как Робик вышел на свободу, никто не сомневался, что он подастся в бега и вскоре окажется вне досягаемости.

– Допустим, – кивнул Маттьё. – Но почему он не использовал четвертый нож?

– Как это? – спросил Беррон.

– Для убийства Гаэля он использовал нож, украденный у Норбера, – стал перечислять Маттьё. – Потом купил четыре ножа в Ренне. Они были предназначены для Анаэль, мэра, психиатра и доктора. На этом его криминальный маршрут должен был завершиться. Не так ли?

– Может быть, и так, – неуверенно подтвердил Адамберг. – Он вполне мог не найти больше ножей в Ренне, тем более с серебряными заклепками. Если бы он стал ходить по всем хозяйственным магазинам подряд, то навлек бы на себя подозрения. Поэтому он удовольствовался четырьмя ножами, отложив, возможно, продолжение на потом.

– Если он вообще собирался продолжать, – подхватил Маттьё. – В любом случае заградительный кордон вокруг города помешал ему добраться до доктора, и он поручил это дело банде Робика.

– У него оставался один нож «Ферран», – добавил Адамберг. – Нож для убийства, не использованный по назначению. Нож, ждущий своего часа, если можно так выразиться. Для убийцы это был не просто нож. Что он в этом видел? Какой-то смысл? Знак? Но какой? Что его миссия не закончена? Что на его доске почета не хватает одной жертвы? Что очищение еще не полное? Да, он это знал.

– Очищение? Что ты имеешь в виду? – спросил Маттьё.

– Очистку, удаление, избавление от всего, что стало причиной несчастья. Среди своих мучителей он выбрал самые показательные фигуры. Ему не хватало важнейшего элемента, он это сознавал, но не собирался этим заниматься. Это было бы слишком сложно, слишком рискованно, а главное, слишком явно указывало бы на него. Но последний нож, который не должен был остаться, этот драгоценный нож бросал ему вызов, и он вопреки всему сохранил его, чтобы однажды, если появится хоть малейшая лазейка, воспользоваться ею и дойти до конца пути. Поэтому он использовал обычный нож, чтобы убить Робика, представлявшего собой лишь неожиданный бонус, подаренный обстоятельствами, дополнительный трофей в его списке.

– Из этого списка можно вычеркнуть Анаэль, убитую ради того, чтобы пустить нас по ложному следу, – заметил Маттьё.

– Может быть, Маттьё, но не совсем. Убийство Анаэль играет во всем этом свою роль. Но возьмем, к примеру, Норбера: мы знаем, что он несчастный человек, в определенном смысле лишенный своей истинной личности. А значит, он, заложник своего имени и внешности, мог бы заставить заплатить за свои страдания тех, кто их ему причинял, мог бы их убить, чтобы облегчить свое бремя. Жоан, это всего лишь кино. Последняя фраза Гаэля указывает на его вину. Так же как нож и шейный платок на трупе Анаэль. Мы отбросили эти улики, поскольку их было слишком много и они слишком бросались в глаза. Предположим, что мы ошиблись. Мэр, считавший, что поступает правильно, заботясь исключительно о процветании Лувьека, был типичным представителем всего того, что заставляло Норбера страдать: чиновник защищал его, дал ему крышу над головой, а взамен требовал, чтобы тот согласился разыгрывать перед туристами роль настоящего виконта и фотографироваться с ними. Тех, кто нормально с ним обращался, забывал о его происхождении и невероятном сходстве с предком, были единицы. Жоан из их числа. Но не Гаэль, который забавлялся, нажимая на одну из болевых точек Норбера – то и дело называя его виконтом. И не он один награждал его этим титулом, таких было много. Но перебить весь Лувьек ему не удалось бы, правда? Возможно, Анаэль, психиатр и доктор обращались с ним подчеркнуто почтительно, и он этого не вынес. И убил этих людей, чтобы положить конец притворству, в котором они заставляли его жить. Что касается Робика, то у Норбера с ним были личные счеты с самого детства, со времени учебы в коллеже, потом в лицее. В детстве определяется все, и лишь оно может объяснить, откуда взялась ярость, обрушившаяся на Робика.

Жоан ерзал, ему не терпелось прийти на выручку Норберу.

– Жоан, это всего лишь кино, – повторил Адамберг.

– А яйцо тогда при чем?

– Если мы будем дальше снимать кино, то можем сделать яйцо символом происхождения – бремени, навязанного Норберу против его воли. Он не хотел его нести и заставлял свои жертвы, которые его почитали или эксплуатировали, уничтожать это происхождение.

С половины первого трактир начал заполняться посетителями. Все жители городка держали в руках газетный лист уменьшенного формата – напечатанный в спешке специальный выпуск «Семи дней в Лувьеке», сообщавший о ночных убийствах Робика и его жены. Редактор приписывал первое преступление лувьекскому убийце, второе – самому Робику.

– Быстро же они успели, – заметил Маттьё. – Особенно если учесть, что сегодня воскресенье. Как они узнали?

– Вокруг дома Робика сегодня утром стояло несколько полицейских машин, – объяснил Адамберг. – Кто-то сообщил газетчикам. Скорее всего, журналисты нахлынули туда сразу после того, как только тела были увезены, а полицейские разъехались. Заплатили слугам и садовнику, и те выложили им все, что знали. Как бы то ни было, теперь уже нет никакого смысла держать это в секрете. История подходит к концу.

– В каком плане?

– В плане лувьекского убийцы. Это очень хорошо, потому что со мной связался министр внутренних дел, который узнал, что мы оставили Робика на свободе, и страшно разозлился. Я соврал, сказал, что мы его держали под усиленным круглосуточным наблюдением, но убийца подобрался к нему, воспользовавшись неизвестным нам потайным проходом – туннелем Маэля, – и мы ничего не смогли сделать. Тебе тоже нужно будет соврать и предупредить своих жандармов, что до нашего прибытия в субботу вечером их было не шестеро, а гораздо больше. Есть опасность, что они тебя заложат?

– Нет. Я отбирал людей, которых хорошо знаю, и очень тщательно. Они будут на моей стороне. Почему ты говоришь, что история подходит к концу?

– Скажем, я так думаю.

Адамберг остановил Жоана, который носился между столиками.

– Жоан, ты можешь оставить за нами стол на втором этаже, подальше от клиентов? У нас серьезное совещание. И еще: когда придет Маэль, приведи его к нам, но только после того, как закончится обед.

– С чего ты взял, что Маэль тут появится? – спросил Маттьё.

– Потому что сегодня воскресенье, потому что он захочет узнать новости. Он такой.

Адамберг ответил на звонок Данглара. Он полагал, что Данглар уже в курсе последних событий, но майор звонил ему по другому поводу: молодого грабителя в лыжном шлеме опознали по нечеткому изображению семеро его друзей и четыре члена семьи, он признался и сидит в камере под следствием.

– В кои-то веки дело раскрылось быстро, – вздохнул Адамберг и поздравил Фруасси и Меркаде за новаторскую идею восстановить картинку по фрагментам между крупными петлями вязаного шлема.

Прежде чем усесться за стол, Адамберг прочел статью, посвященную вчерашней кровавой расправе, и равнодушно протянул ее коллеге.

Маттьё пробежал ее глазами и сердито бросил на стол:

– Они радуются смерти Робика, а нас, полицейских, возят мордой об стол.

– Ничего, мы привычные, – сказал Беррон и стал накладывать себе еду, едва дождавшись, пока Жоан поставит блюдо на стол. – И в чем же нас упрекают? В том, что мы не способны поймать лувьекского убийцу?

– Разумеется, – ответил Маттьё. – Но еще за то, что мы дали слабину и выпустили Робика на свободу, что мы недоглядели и позволили убийце расправиться с ним, не говоря уж о том, что произошло с его женой. Серьезные обвинения.

– И что мы на это ответим?

Все замолчали, передавая блюдо друг другу.

– То же самое, – произнес Маттьё. – Что мы за ним следили, что весь периметр участка находился под наблюдением.

– И это неправда, – отозвалась Ретанкур.

– Но это будет правдой, лейтенант, единственной правдой для всех нас. Это объяснит, почему полицейский, который патрулировал свой участок у старой двери, не успел заметить, как убийца спустился в туннель.

– Извините, я случайно услышал, – сказал Жоан, ставя на стол вино. – Но вы зря себя изводите, и вы неправы. Я принял решение. Моя малышка чувствует себя хорошо. Нам сказали, что никаких признаков потрясения не осталось, но в этом я не специалист. Она сходит к психотерапевту, это я тебе обещаю, комиссар, но журналистам я расскажу все как было. Про медикаменты. Они знают, что ее увезли в больницу, чтобы последить за ее состоянием, посмотреть, все ли с ней нормально, но не знают, что она выпила огромную дозу барби…

– …туратов, – подсказал Адамберг, обрадовавшись, что, кроме него, еще у кого-то возникают проблемы с трудными словами. – Что касается твоих планов, Жоан…

– Нет, Адамберг, – отрезал тот, – ты меня не отговаривай. Потому что как только люди узнают, что Робик хотел убить мою дочь, вы увидите, как вся пресса, да и ваше министерство тоже, повернет в противоположную сторону. Значит, так: с полицейскими, которые «недоглядели», покончено. Они спасли ребенка, и все лавры должны достаться им.

– Жоан, ты не думаешь, что лучше немного повременить? – продолжал настаивать Адамберг.

– И речи быть не может. Видеть не могу, как вас поливают грязью. Все, с меня хватит. Я все скажу. Кстати, никто не мог предвидеть того, что он убьет свою жену.

Жоан приосанился и удалился, а полицейские стали переглядываться.

– Может, он и прав, – неуверенно протянул Маттьё.

Мнение Маттьё коллеги приняли благосклонно, и обед завершился в более расслабленной обстановке. Маэль открыл дверь, когда они наливали по третьей чашке кофе, и Адамберг вышел и махнул рукой Жоану.

– Если у тебя есть время, присоединяйся к нам, – попросил он. – Чтобы не пришлось тебе все долго пересказывать.

– Похоже, дело серьезное.

– Есть такое. Пойдем.

Жоан последовал за Адамбергом и присел в конце стола.

– Как можно из этого понять, – произнес Маэль, держа в руке газетный листок, – Робик рассчитывал бежать ночью, поскольку он убил жену заранее.

– Это как раз и понятно, – подтвердил Адамберг и указал на стул, стоящий в стороне.

– Мне сесть туда? Но почему? – спросил Маэль.

– Потому что после смерти твоей собаки ты заражен блохами, – объяснил Адамберг. – Они очень легко перескакивают на других, так что лучше держаться на расстоянии.

– Ну что ж, как хотите, – согласился Маэль, не обидевшись. – Убийца прошел через туннель? Они об этом не говорят.

– Да, действительно, через туннель. И вышел тем же путем незадолго до того, как полиция окружила имение.

– Странно, – сказал Маэль, – но вчера, после того как я от вас ушел, я так и не успокоился и даже не мог сосредоточиться на своих цифрах. Мне нужно было посмотреть, что там Робик замышляет. Они там, в своем огромном домище, устроили одну из этих чертовых вечеринок, ворота были нараспашку, и я вошел туда как ни в чем не бывало, одетый в свой самый лучший костюм. Я спрятался за углом дома, за большой гортензией, листья на ней уже распустились. Так я мог следить за Робиком и с северной стороны дома, и с южной. Я не думал об убийце, я думал о затее Робика. Я там был примерно в восемь сорок пять. Я не видел, чтобы кто-нибудь выходил из туннеля. Но убийца, возможно, был уже на месте. Мимо меня прошел какой-то тип, это, конечно, мог быть кто-нибудь из гостей, но он не поднимал голову и все время оглядывался. Я вылез из-за куста и последовал за ним, и мы с ним снова спокойно, как ни в чем не бывало вышли из ворот. Оба. Он не обернулся, положил сумку в багажник и сел в машину. Ты лопух, Маэль, сказал я себе, это просто гость, который не хотел прощаться со всеми и каждым и просто уехал.

Во время рассказа Маэля Адамберг катал по столу винную пробку, которую носил в кармане, потому что на ней жирными чернилами был довольно скверно изображен Шатобриан. Настоящий. В некотором роде сувенир. Он схватил пробку, поставил ее вертикально сначала на один конец, потом на другой, затем снова принялся медленно катать, легонько прижимая ладонью. Казалось, комиссар полностью поглощен своей забавой и совершенно не слушает Маэля, его рука с пробкой постепенно приковала к себе все взгляды, и все мало-помалу затихли, присоединившись к его молчанию. Маттьё однажды уже видел эти машинальные движения Адамберга, за ними угадывались признаки глубоко скрытой тревоги.

– Но если что, – после паузы снова заговорил Маэль, – я сумел разглядеть три первые буквы его номера. RSC. Я подумал, что это, может быть, вас заинтересует, потому что…

– Кончай трепаться, Маэль, – спокойно проговорил Адамберг, его рука замерла на месте, он сгреб пробку и небрежно сунул ее в карман.

– Что? – спросил Маэль и удивленно посмотрел на него, как и все члены команды. – Вам не интересно узнать номер машины?

– Я же сказал: кончай трепаться, Маэль.

– Как это – трепаться? – произнес Маэль, поставив стакан.

– Рассказывать про гортензию, проходившего мимо мужчину, машину, номер. Про все.

– Хорошо, – буркнул Маэль с обиженным видом, скрестив руки на груди. – Не хотите ничего знать – не надо, в конце концов, дело ваше. Тем не менее, если верить указанному в статье времени, тот тип, которого я видел, может, и есть убийца.

– Это невозможно, – отозвался Адамберг.

– Почему?

– Потому мы знаем, кто убийца.

– Знаете? – воскликнул Маэль.

– Да.

– И это точно?

– Точно.

– Тогда кто он? Кто? – возбужденно выкрикнул Маэль.

Адамберг ничего не ответил и в гробовом молчании принялся вертеть на столе свой стакан.

– Ну так кто это? – не унимался Маэль. – Почему вы не хотите назвать его имя?

Адамберг отпил глоток воды и беззвучно поставил стакан.

– Потому что это ты, Маэль, – тихо сказал он.