Глава 42

Пятнадцать минут спустя Маттьё с вооруженными людьми отправился забирать Робика из комнаты для допросов, где он был заперт, и эвакуировать из здания согласно своему плану.

– Где мы пойдем? – спросил Робик.

– Там, где не встретим журналистов. Видите, какую любезность мы вам оказываем. Ваше освобождение не должно стать известно прессе. И никому другому.

– Потому что моя жизнь подвергается опасности?

– Так и есть. Держитесь как можно более осторожно, не выходите из дому, не ездите в офис. Это приказ.

Они беспрепятственно покинули здание, но когда Робик опустил голову, балаклава, которая была ему велика, свалилась на землю. Маттьё быстро подобрал ее и снова надел на Робика.

За этим наблюдал один человек из Лувьека, приехавший в Ренн за покупками. У него было две секунды, чтобы увидеть лицо арестованного и опознать его, и этого времени оказалось ему достаточно. Значит, Робик вышел на свободу. Наверное, не хватило показаний и улик и он все свалил на своих сообщников. Мужчина улыбнулся. Как было бы приятно, если бы Робик в итоге потерпел поражение.

Маэль читал и перечитывал газеты. Он покупал их все, даже если они повторяли друг друга, и не выключал телевизор, без устали слушая новости, которые были как будто закольцованы. Известия о том, что все эти негодяи наконец-то угодили за решетку, переполняли его радостью. Он вырезал их фотографии и развесил по стене, приколов кнопками. То же самое сделал и Шатобриан. Спустя несколько десятков лет после убийства собаки Робик, Ле Гийю и вся их гнусная шайка заплатили за свои бесчинства.

Робик, наоборот, игнорировал всю эту газетную шумиху и наслаждался свободой, тем более что его жена на некоторое время уехала. Снятые с него обвинения в похищении и наличие смягчающих обстоятельств, а также помощь хорошего адвоката во время процесса позволили бы ему легко отделаться. Но какая разница? К началу процесса он будет уже далеко, усмехнувшись, подумал он. Он ни разу не подумал о десяти своих товарищах, сидящих за решеткой. Ни на секунду о них не вспомнил. Он только пожалел, что в одиночку ему будет труднее заниматься делами. Впрочем, у него осталось множество знакомых, и они наверняка помогут ему добраться на чужой машине до Сета, временного пристанища, выбранного потому, что там у Робика сохранились солидные связи и, значит, возможность сесть на корабль и уплыть к африканским берегам. Придется заплатить экипажу, причем хорошо заплатить, как и тем, кто доставит его в порт. Полицейские выгребли все ценности из его сейфа, оставив ему только несколько сотен евро, которых ни на что не хватит. Снимать значительную сумму с банковского счета слишком рискованно. Робику оставалось только пробраться ночью в свой магазин и забрать наличку из кассы. Положив ноги на письменный стол, он перебирал в уме старых знакомых, прикидывая, кто из них мог бы ему сейчас пригодиться. Он выйдет из дому хорошо загримированный, для этого у него все есть: он удостоверился, что полиция ничего из этого не тронула, наверное считая, что изъятие содержимого сейфа выбьет почву у него из-под ног и не стоит тратить время на пустяки.

В семь часов вечера телохранители привезли Адамберга к дольмену.

– Почему именно дольмен? – спросил один из них.

– Он помогает выращивать мысли.

– Понятно, я тоже как-нибудь попробую. Эти штуки древние?

– Им две-три тысячи лет.

Два охранника помогли Адамбергу взобраться на горизонтальную плиту, и комиссар растянулся на теплом камне. Четыре человека сели, окружив его, четверо остались стоять по углам. Никто не задавал вопросов по поводу этой странной ситуации. Адамберг закрыл глаза, чтобы солнце не слепило его, и отправился в мысленные блуждания. Он боялся, что по дороге пузырек потеряется, но успокоился, когда спустя десять минут снова его нашел. Это доказывало, что нельзя оставлять пузырьки без присмотра.

Он, конечно, далеко не впервые имел с ними дело, и к ним всегда было трудно подобраться. Однако сейчас их оказалось слишком много, они дробились и разлетались в разные стороны, порой пытались навредить друг другу или, наоборот, склеивались намертво и перепутывались, и для него все усложнялось. Он ловил их по одному, подхватывал те, которые вздумали опуститься на дно, отбрасывал другие, пытавшиеся без уважительных причин присоединиться к остальным. Прошло почти два часа, прежде чем он сел и стал быстро записывать что-то в свой блокнот. А ведь прежде он был так далек от того, чтобы понять. А ведь первые ниточки были у него в руках с самого начала. Но он не злился на себя. Факты, незначительные повседневные события, тысячи услышанных слов, множество действий, требовавших от него немедленной реакции, – все это как панцирь черепахи скрывало единственно важные, бесценные детали, и они тонули в общей массе. Их было так мало, что хватило бы пальцев одной руки, чтобы их пересчитать.

Он спустился со своего дольмена с помощью телохранителей: одни поддерживали его за пояс, другие сложили руки крестиком и подставили ему как ступеньку. Он узнал парня, который с ним заговорил: у него были удивительно яркие голубые глаза. Но не просто яркие, а живые, умные, внимательные, они смотрели на комиссара доброжелательно и с пониманием.

– Получилось? – спросил он.

– Пожалуй, да.

– Для того чтобы вырастить мысли, нужно лежать на плите дольмена?

– Это можно делать где угодно.

– А лежать обязательно?

– Нет, можно, например, медленно ходить, но остановиться и замереть, когда почувствуете, что мысль ищет себе дорогу.

– Но почему я такого не чувствую?

– Потому что вы не ведете расследований. Вам не надо быть настороже, нащупывая решение.

– Нет, я ищу мысли о жизни.

– Вам не нравится работать телохранителем?

– Нет. Потому что на этой работе от вас требуют вообще не думать, ни к чему не стремиться.

Адамберг, опершись на костыль, остановился посреди луга, по которому они шли, и стал размышлять.

– О чем вам больше всего нравится думать? – спросил он.

– О моей семье, конечно, но есть и самая первая мысль, которая покажется вам странной.

– И все-таки скажите.

– Ну, – протянул охранник и, понизив голос, как будто собирался исповедаться в грехе, признался: – Я думаю об ослах.

– О глупых людях или о настоящих ослах?

– О настоящих. Все говорят, что это тупые животные – примерно как мы, телохранители, – но это неправда.

– Так почему бы вам не завести маленькое стадо ослов?

Его голубые глаза заблестели, как волна у бретонского берега под лучами солнца.

– Вы не считаете это смешным?

– Я, например, очень привязался к ежику. А до него – к голубю.

– Значит, вы считаете, что это возможно?

– Пожалуй, имеет смысл начать с одного осленка, думаю, он стоит примерно триста евро.

– Три сотни у меня есть, – оживился парень. – Но куда я его дену, этого ослика? У меня нет земли.

– Надо над этим подумать. Я знаю, что здесь у Норбера де Шатобриана есть лошадь. Кстати, лошади плохо переносят одиночество, им нужен товарищ. Поэтому к ней на луг часто приводят пастись осла. Может, Шатобриан согласится?

– Шатобриан – знаменитый писатель, да? Из Комбура?

– Да, но то очень давний предок нынешнего Шатобриана из Лувьека.

– Как найти этого Шатобриана?

– Отвезите меня в Лувьек, мы пойдем и с ним поговорим. Если договоримся, вы потом не передумаете?

– Ни за что! Начну с самки, потом возьму самца, и у меня появятся ослята.

– И мысли. Потому что, когда смотришь на них, в голове и вправду возникают мысли. И потом, их можно седлать и ездить на прогулку. Но придется их часто навещать, иначе они не будут вас признавать.

– Если нас не вызывают куда-то срочно, у меня полтора выходных в неделю и еще отпуск. В ближайшее время мы переезжаем из Ренна в Сен-Жильдас.

– Сен-Жильдас – это совсем близко. Вы женаты?

– Да.

– Вы с женой обсуждали этот вопрос? Об ослах?

– Я боюсь, что она станет меня отговаривать. Вы первый, кому я об этом сказал. Но она знает, что мой дедушка растил меня вместе со своим осликом, которого я очень любил.

– Надо ей обо всем рассказать. У вас дети есть?

– Сын, ему три года.

– Через пару лет он сможет кататься верхом на ослике, получая огромное удовольствие. Это веский аргумент для вашей жены. Ну что ж, поедем к Шатобриану.

Спустя немного времени Адамберг со своим телохранителем нанесли визит Норберу. Домик был слишком мал, так что семеро охранников остались снаружи.

– Случилось что-то серьезное? – спросил немного встревоженный Норбер.

– Нет, но это важно для него, – сказал Адамберг, показав на своего нового голубоглазого приятеля.

Комиссар изложил Норберу суть проблемы, тот выслушал его очень внимательно.

– Да, у меня есть лошадь, она живет недалеко от Лувьека. Я часто езжу на ней на прогулку по окрестным лесам. Но она одна, я часто замечаю, что она изнемогает от скуки, и это меня беспокоит. Общество юного ослика пошло бы ей на пользу. Когда он прибудет? – спросил Норбер, не скрывая нетерпения.

– Дело в том, что я не знаю, где можно купить осленка, и не умею их выбирать, – признался охранник.

– А я умею. Если вас это устроит, в следующий вторник я отправлюсь на ближайшую животноводческую ярмарку и привезу вам осленка. Ласкового, поскольку у вас маленький ребенок.

– Это было бы отлично, – сказал парень и расстегнул куртку. – Сколько я вам должен? Месье комиссар сказал, что он стоит примерно триста евро.

– Или триста пятьдесят. Но вы расплатитесь со мной, когда я вам его куплю.

– Послушайте, – вмешался Адамберг. – Убедите сначала вашу жену.

– Если она согласится, заезжайте сюда во вторник, часов в одиннадцать, – сказал Норбер. – Нет, вы не сможете, вы будете на службе.

– Нет, я на службе в воскресенье и понедельник, во вторник я свободен.

– Ну, вот и славно. Приезжайте, заодно посмотрите, как наши друзья познакомятся. Мою лошадь зовут Гармоника, потому что она обожает, когда я играю ей на этом инструменте.

Охранник застегнул куртку, вытянулся по стойке смирно и, глядя на Норбера с огромной благодарностью, пожал ему руку.

– Знаете, дольмен – это нечто, – произнес он.