Глава 41

Со дня убийства Гаэля Левена газета «Семь дней в Лувьеке» публиковала специальные одностраничные выпуски, посвященные каждому новому событию, она печатала отчеты об убийствах Анаэль Бриан, затем мэра, психотерапевта и, наконец, доктора и намекала на существование посредника между кем-то из жителей Лувьека и одним или несколькими сообщниками за пределами городка. Журналистам не понадобилось много времени, чтобы догадаться о связи между двумя вооруженными нападениями на Адамберга и хорошо организованной бандой, которая осмелилась бросить вызов силам полиции, присланным для охраны комиссара. Как говорили Жоан и Маэль, жители уже давно подозревали в преступлениях Робика и его прекрасно оснащенную шайку, но ничего не могли доказать. Из-за череды арестов, сначала убийцы доктора, потом еще четверых бандитов, виновных в покушениях на комиссара, в маленькой газетке жизнь забила ключом. «Лувьекское дело» попало на первые полосы центральной прессы, городок наводнили орды журналистов, и их пытались сдержать, как могли. Но они стали ходить по домам, и имя Пьера Робика, не раз возникавшее в разговорах, стало мелькать в их статьях.

Пока что никто не рассказал им о похищении маленькой Розы, чтобы они не беспокоили девочку, однако полицейские согласились пролить свет на задержание шестерых последних членов банды и даже сообщить отдельные имена. Однако СМИ, отмечая «впечатляющие результаты облавы», сетовали на то, что не появилось ни одной улики, позволявшей обвинить кого-либо из этих злодеев в лувьекских убийствах. Подозревали Эрве Пуликена, похожим способом зарезавшего доктора Жафре, но никто не мог установить ни малейшей связи этого преступления с остальными четырьмя убийствами.

Пробираясь через толпу журналистов, расположившихся у реннского комиссариата, Маттьё и Адамберг решили, что передадут Поэта и Немого на попечение подчиненным Маттьё, а сами проведут допрос Робика и Ле Гийю, надеясь разжечь зародившийся между ними конфликт.

Перед Адамбергом и Маттьё сидели два главаря банды, жестокие отморозки, державшие в страхе весь реннский лицей, но на этот раз они вели себя по-разному, и по веским причинам: один знал, что с него снято обвинение в похищении ребенка и за остальные тяжкие преступления его накажут не слишком сурово, а второй кипел от ярости, понимая, что ему грозит пожизненное заключение, если он не оспорит свое участие в убийстве.

Двое старых неразлучных друзей превратились в непримиримых врагов. Робик, полагавший, что министерство дало ему такое право, не раздумывая заявил, что не имеет ни малейшего отношения к похищению девочки, зато, как и Ле Гийю, признал участие в двадцати двух криминальных эпизодах, перечисленных Пузаном и Торпедой. В этом списке, естественно, отсутствовали преступления, совершенные в Лос-Анджелесе, о которых Робик и Ле Гийю упорно молчали. Оба поклялись, что никогда никого не убивали.

– Он лжет! – воскликнул Ле Гийю. – Это он, лично он, после возвращения в Лувьек убил Морехода!

Робик равнодушно покачал головой, отрицая очевидное, и небрежно отмахнулся от обвинения.

– Предположим, что это правда. В таком случае кому из вашей команды обычно поручалось совершать убийства?

– Эрве Пуликену и Фокуснику, – торопливо проговорил Ле Гийю. – Робик управлял ими как марионетками и распределял роли.

– Ты забыл Донжуана, – поправил его Адамберг. – То есть тебя, Ле Гийю. Нет, ничего больше не говори, будешь защищать себя потом. А кто убил Дональда Джека Джеймисона?

– Мореход, но дело провернул Робик, он написал то завещание.

– А кто из банды пытался убить Розу, заставив ее перед ужином выпить две таблетки барбитурата? Врачи утверждают, что без нашего вмешательства девочка умерла бы ночью.

– Что? – взревел Ле Гийю, взмахнул руками в наручниках и вскочил с места, повернувшись к своему бывшему шефу. – Что? Как у тебя рука поднялась?

– Я просто хотел, чтобы она поспала.

– Тебе на меня плевать? Ты слышал, что сказали медики? Ты без нашего ведома решил ее убить! Потому что она тебя видела! А нам заливал, что в субботу ее отпустишь! Грязный ублюдок! Убивать детей! Вот почему ты сам вызвался отнести ей ужин.

– Этот эпизод изъят из моего дела, я за него не отвечаю. Вполне обоснованно.

– Действительно, – вновь заговорил Адамберг. – Мы еще к этому вернемся. Те четверо, что находились в доме вместе с вами, знали о похищении ребенка? Пузан и Торпеда, разумеется, знали. А Поэт и Немой? Сейчас, одну минуту.

Адамберг отправил фотографии Поэта и Немого Маэлю и спросил, были ли эти двое среди тех, кого он видел у дома Ле Гийю.

Маэль ответил:

Адамберг отправил ему новое сообщение:

– написал Маэль.

Адамберг показал сообщения Маттьё, тот кивнул и отправил информацию своим подчиненным, допрашивавшим остальных.

– Все были замешаны, – произнес он. – Но скорее всего, только один собирался убить. Тебе повезло, Робик, очень повезло.

– Потому что эта падаль согласилась с вами сотрудничать. Всех нас сдал, чтобы самому отмазаться.

В другом помещении заканчивался допрос Поэта и Немого, который вели сотрудники Маттьё, им помогал переводчик жестового языка.

– Судя по вашим показаниям, ни один из вас не знал, что произошло похищение ребенка и девочка находится в подвале. Так что же вы там забыли?

– Нас пригласил Ле Гийю, – сказал Поэт.

– И часто вы собираетесь вместе, например поужинать с друзьями?

– Очень редко, – показал знаками Немой. – Обычно мы встречаемся, когда намечается новое дело. Но это происходит в основном в заброшенных местах.

– Итак, про девочку вы ничего не знали. В таком случае почему ты, Поэт, днем притащил в дом Ле Гийю пакет игрушек? Прямо в пакете из магазина. А ты, Немой? Почему ты немного позже привез детский матрас? Даже не позаботившись о том, чтобы хорошенько его завернуть? У вас, видимо, с головой нелады, потому что один человек видел вас и опознал. Вы все были замешаны.

– Хотите сигарету? – предложил другой полицейский. – Вам придется ответить на один очень непростой вопрос.

Задержанные и полицейские устроили короткий перекур, поставив пепельницу на середину стола.

– Робик действительно спускался с тарелкой в подвал? – снова приступил к делу полицейский.

– Да, он понес ей хлеб, сыр и стакан воды. Мне показалось, всего один стакан воды – это маловато.

– А еще что?

– Ничего, – знаком ответил Немой.

– Нет. Были еще две таблетки барбитурата, такие сильные для восьмилетней девочки, что наутро вы нашли бы ее мертвой, если бы полицейские вовремя не вытащили ее и не отправили на скорой в больницу.

Ленотр взглянул на взволнованного Поэта, потом на подавленного Немого. Они были по-настоящему потрясены.

– Мы должны были отпустить ее в субботу, если бы наших товарищей не освободили. Если бы у нас ничего не вышло, – проговорил Поэт.

Немой поддержал заявление, несколько раз энергично кивнув.

– Вот кем был ваш хозяин. Он не просто преступник, который поручал вам всю грязную работу, он убийца ребенка.

– Несколько наших парней убивали по его приказу, когда дело того требовало, это правда, – согласился Поэт.

– Донжуан, Жиль и Фокусник, да? – уточнил Ленотр, получивший информацию от комиссаров.

– Да. Но чтобы навредить ребенку – в это я не поверю.

– Теперь придется поверить. Подумайте хорошенько, нужно ли вам выгораживать эту мразь Робика. Сейчас идет обыск в ваших домах. Сейфы остальных девяти ваших подельников мы уже нашли. Скажите, где ваши, чтобы не тратить зря время. Чем активнее будете сотрудничать, тем лучше для вас.

– В углублении под стиральной машиной, – сообщил Поэт.

– В компостной куче, – знаками объяснил Немой.

– Воняет, наверное, – поморщился Ленотр.

– Не буду отрицать, воняет, – согласился Немой.

– Поскольку мы вам рассказали, где сейфы, можно нам еще по сигарете? – спросил Поэт.

– Девочка, – знаками показал Немой. – Девочка. Он и нас в это втянул. Он заплатит, обещаю, заплатит.

– Но этого гада скоро освободят! – воскликнул Поэт красивым поставленным голосом. – У него есть еще несколько человек. Они не здесь и держатся в тени.

– Их имена?

– Они нам неизвестны. Робик дозированно выдает информацию, это касается даже самых старых его товарищей вроде меня. К тому же это все равно были бы не настоящие имена.

Всех подозреваемых отвели в камеры, за исключением Робика. В шесть часов раздался сигнал к ужину. Адамберг подошел к одному из мужчин, толкавших перед собой тележку с подносами: свиные ребра не первой свежести и тушеный порей.

– А вы, надзиратели, едите то же самое?

– Нет, у нас еда получше. Но тоже не бог весть что.

– Я не говорю, что надо кормить заключенных, как у Жоана, но никогда не понимал, почему их кормят настолько безобразной едой.

– Чтобы их сломить, – сказал Маттьё, читая сообщение.

– И добиваются обратного результата.

– Когда я был мальчишкой, никто из нас не мог доесть свою порцию в школьной столовой. Новости от Вердена: два последних обыска в разгаре и закончатся очень быстро, потому что мы знаем, где спрятаны сейфы. Почему ты замолчал? У тебя мысль вынырнула из озера?

– Нет, я думаю, как нам вывести отсюда Робика, чтобы пресса об этом не узнала. Это было бы для нас совсем некстати.

– Мы проведем его через крыло, где держат самых отъявленных уголовников. Коридор выведет нас на противоположную от площади сторону здания. Я его заставлю надеть шлем-маску, опустить голову, и никто не увидит его лица. Используем обычную машину без опознавательных знаков, и четверо полицейских доставят Робика Гнуснейшего прямиком домой. Ты слышал, что сказал Поэт?

– Что еще остались люди, тусовавшиеся с ним.

– Они могут заставить Робика «за это заплатить».

– Или помочь ему.

– Или для начала отомстить за его арест. То есть убить тебя. Доделать начатое Робиком. Не высовывайся, мы не знаем, что у этой твари в голове.

– Я не могу не высовываться, Маттьё. Мне нужно сумасбродить. Я должен залезть на свой дольмен.

– Ты должен?

– Вот именно. Это пузырьки, туманные мысли. Они всплывают с илистого дна. Они двигаются, они колеблются, сталкиваются. Я не могу позволить себе слишком надолго бросать их без присмотра, иначе они обидятся и залягут на дно.

– Это действительно необходимо?

– Совершенно. У меня есть время, сегодня мы будем ужинать поздно.

– Ну, что поделать, – вздохнул Маттьё. – Иди ловить их на твой дольмен, а пока ты бродишь неведомо где, восемь телохранителей будут тебя сторожить.