Глава 35

Объявленный день убийства Адамберга прошел в крайнем напряжении и попытках его снять. Местные и региональные СМИ дружно откликнулись на оба покушения, все, кроме нескольких, выразили удивление, что ранения оказались такими легкими, и выдвинули гипотезу о давлении на полицию с целью освобождения арестованных. А значит, если министерство не уступит, комиссар может погибнуть. Такой расклад весьма вероятен, твердо заявляло большинство журналистов.

Адамберг, лежа на больничной койке, постоянно посматривал на экран телефона, но правительство не только не шло на уступки, но никто даже не написал ему ни слова поддержки. Его нисколько не удивляло, что там, «наверху», все попрятались, как трусы. Команда Маттьё находилась в Ренне, оформляла, как полагается, материалы допросов и вещественные доказательства, найденные в тайниках и снова спрятанные в сейф, но теперь уже в комиссариате. У одного лишь Адамберга было ровное настроение, Маттьё несколько раз перечитывал его утреннее сообщение:

Маттьё улыбнулся, подумав о том, что Адамберг употребил слово «успокоительное», скорее всего, потому, что не был уверен в слове «анальгетик».

Телохранители, снабженные баллистическими щитами, ближе к вечеру отправились в реннскую больницу, чтобы забрать Адамберга и привезти его в трактир, который казался им безопасным местом. Обе команды уже ждали его на улице, стараясь непринужденно болтать, чтобы унять растущую тревогу. Ретанкур даже не пыталась разговаривать. Она только издавала гортанное рычание, словно львица, готовая броситься на добычу. Прежде чем впустить Адамберга в трактир, полицейские тщательно обыскали каждый уголок, чтобы удостовериться, не остался ли там кто-нибудь тайком после обеда. Жоан закрыл тяжелые дубовые ставни, запер на засов заднюю дверь винного погреба, которую он, беспокоясь о сохранности своих драгоценных бутылок, обил толстым металлическим листом, что очень обрадовало охранников. Как только пространство было признано безопасным, скорая остановилась у самого входа, телохранители сомкнули щиты, соорудив из них узкий короткий туннель, по которому комиссар должен был пройти в помещение.

Жоан, успевший сходить помолиться своей белой ласточке, подготовил ему удобный стул и поставил под стол низкий табурет с подушкой, чтобы Адамберг мог положить на него больную ногу. – Если я правильно понял, мы меняем тактику? – спросил комиссар, прежде чем выйти из машины.

– Да, – ответил Маттьё, – и поверь, что мне пришлось потрудиться, чтобы раздобыть эти баллистические щиты. Они широкие, длинные, и слава богу, что парни у нас достаточно крепкие, потому что эти штуки весят килограммов по десять. С ними мы будем как древние римляне.

– Объясни, – попросил Адамберг.

– Галлы изобрели остроумный способ защиты, позволяющий наступать под градом неприятельских стрел. Воины тесно смыкали ряды, образуя квадрат, и поднимали над головой большие щиты, а те, что были с краю, защищали построение по бокам, спереди и сзади. Римляне переняли этот прием и стали широко его использовать, называя «панцирем» или чаще «черепахой».

– Значит, я войду в трактир под прикрытием черепахи? Довольно экстрагавантно, ты не находишь?

– Экстравагантно, Адамберг, экстравагантно. А не экстрагавантно.

– Как скажешь. Не вижу особой разницы.

– Этому приему две тысячи лет, но такой проход неуязвим. Такой же коридор устроим, когда будешь входить. И на этот раз я раздобыл две машины с бронированными стеклами. Четверо охранников поедут с тобой в первой машине, еще четверо – во второй. Тот же принцип на месте ночевки, в пансионате.

– Почти безупречно, но в системе есть одно слабое место, – произнес Адамберг и, опираясь на костыль, заковылял по коридору из щитов.

Природная невозмутимость Адамберга, никогда ему не изменявшая, немного смягчила тревожное состояние команды, и после первой порции медовухи все немного расслабились. Жоан не забыл о восьмерых охранниках, выставленных вокруг трактира, и вынес им воду и по полстакана медовухи, не забыв и о Ретанкур, которая сидела на ступеньках и внимательно рассматривала бук. Адамберг мысленно поблагодарил Жоана за чуткость: парни на улице, облаченные в толстую броню, походили скорее на роботов, чем на живых людей, способных с удовольствием глотнуть медовухи. Они уже давно поужинали, чтобы ничто не отвлекало их от службы.

– Какое слабое место? – спросил Маттьё, когда Адамберг устроился за своем месте и положил ногу на табурет.

– Дорога в пансионат. Телохранители сумеют прикрыть своими щитами дверцы машины. Но не дверцу водителя. Теперь, когда они знают, что я под надежной защитой, они могут пустить в ход тяжелую артиллерию. Убийца не сможет достать меня под «черепахой», он оповестит своего сообщника, и тот поедет следом за нами. При первой возможности он нас обгонит, убийца прострелит нам шины, ранит или убьет нашего водителя, и произойдет авария. Ущерб неизбежен. А в суматохе убить меня будет легче легкого.

Маттьё поморщился.

– Я об этом думал, – сказал он. – Более того, этот бывший дом престарелых меня тоже совершенно не устраивает в плане безопасности. На всех этажах просторные балконы, широкие окна без ставен, стеклянные двери, веранды вдоль всего первого этажа: это не дом, а решето. Нет, конечно, его строили для того, чтобы люди там набирались сил, чтобы у пенсионеров не возникало ощущения замкнутого пространства, чтобы они могли любоваться видами и им хватало света. Это прямо противоположно тому, что нужно нам.

– Или же, если у них не получится сегодня, они повторят попытку завтра, – сказал Адамберг. – Это может тянуться долго, пока они меня наконец не прикончат. Робик самолюбив, он не отступится, пока его план не будет выполнен. Нельзя же сидеть в Лувьеке до скончания времен, прикрывшись щитами.

– Вот до чего мы дошли по вине министерства, – сердито проговорил Маттьё и стукнул кулаком по столу. – Если бы они там, наверху, согласились отпустить этих троих, мы не увязли бы в этом болоте. У нас ведь теперь есть их фотографии и отпечатки пальцев. Объявляем в розыск – и через три дня они у нас. Нет, бюрократы надувают щеки: «Государство не поддается на угрозы». И вот результат: мы загнаны в угол, как крысы.

– Не устроить ли нам налет на дом Робика? – предложил Ноэль.

– Это невозможно, потому что незаконно, Ноэль, у нас нет улик против него.

Обеспокоенный Жоан накрыл на стол и принес напитки, которые, как он надеялся, поднимут настроение приунывшим гостям.

– Не будем торопиться с ужином, – сказала Ретанкур. – Нет смысла выходить, пока не стемнеет.

– Почему? – удивился Вейренк.

– Потому что убийца уже на месте, в своем укрытии. Он туда забрался, вероятнее всего, еще днем, думаю, в то время, когда охранники поехали за комиссаром в больницу. Никто не вел наблюдения у трактира. Он дождался благоприятного момента, когда улица опустела, и залез в укрытие. Он видел, как Адамберг входил в трактир под «черепахой», и понял, что у него нет ни единого шанса его застрелить. Оказавшись в тупике, наш убийца ждет, когда наступит темная ночь, чтобы сбежать. А мы ее ждем, чтобы его поймать.

– Вчера мы его упустили, – сказал Вейренк. – Нам ведь не известно, где он затаился.

– Его укрытие не на земле, – заявила Ретанкур, слегка улыбнувшись. – Он над нами.

– Крыши проверены, – сказал Маттьё. – Там никого нет.

– Потому что он не на крыше. Он наверху, на буке. И вчера все то время, пока мы из кожи вон лезли, высматривая его на улице, он спокойно ждал, сидя на дереве, когда поиски закончатся.

– Но нижняя ветка расположена на высоте как минимум двенадцати метров, а на стволе не за что ухватиться, – возразил Вейренк.

– Если присмотреться, на коре, на задней стороне ствола, можно заметить тонкие бороздки. Это следы от шипов. Первые появляются в полутора метрах от земли. Это тип способен без разбега подпрыгнуть на такую высоту – а это почти рекорд, – потом быстро подняться по стволу до веток. Он, видимо, очень легкий и тренированный.

Адамберг одобрительно кивнул.

– Чего мы ждем, почему не взять его прямо сейчас? – спросил Беррон.

– Ждем, когда почти стемнеет. Тогда он вряд ли перестреляет нас, как ворон. В двадцать два пятнадцать мы расставим вокруг дерева прожектора. У нас ведь их пять, да, Маттьё?

– Да. Два у нас в машинах, три в грузовике у охранников. Жоан, можно их подзарядить у тебя на кухне?

– Само собой.

– Маттьё, сходи за ними один, чтобы воспользоваться «черепахой», – попросил Адамберг.

– Как только мы осветим бук лучами прожекторов, мы сразу увидим нашего парня, – подвела итог Ретанкур. – Сейчас еще только май, листва не слишком густая.

– На какой бы высоте он ни сидел – пятнадцать метров, или двадцать, или больше, – нам не удастся его достать, – заметил Беррон.

– На пожарной машине есть раздвижная лестница, – сказал Верден.

– По которой может подняться только один человек, – возразил Адамберг. – Его пристрелят задолго до того, как он приблизится к этому типу.

– А еще лестницу можно повалить, оттолкнув ногами, как только ее поставят.

– Пожарную лестницу невозможно повалить.

– Значит, вторым погибнет пожарный, как и все остальные, кто решится на эту авантюру, – заявил Вейренк.

– Получается, придется подождать, пока этот человек, окруженный со всех сторон, перестанет сопротивляться и спустится сам, – сделал вывод Адамберг.

– Других вариантов нет, – поддержал его Маттьё, затаскивая в трактир пятый прожектор. – Охранники, прикрывшись щитами, установят прожектора и окружат дерево.

– А наши люди, более уязвимые, будут держаться позади них, под навесом крыльца и за колоннами, – уточнил Адамберг.

– Но не ты, – заявил Маттьё. – Ты даже носа наружу не высунешь.

– Что касается передвижений комиссара, – вмешался Жоан, немного смущаясь, – то вы правильно сказали, что есть проблема, как и с его защитой в бывшем пансионате. Так вот, я понимаю, что это меня не касается, но, кажется, есть верный способ сохранить ему жизнь.

– Какой? – спросил Вейренк.

– Пусть вообще отсюда не выходит, – сказал Жоан.

– Как это?

– У меня есть комната внизу, там безопасно. Окно выходит на улицу, но на нем решетка и очень крепкие металлические ставни. К тому же трактир охраняют.

– Разумно, – одобрила Ретанкур.

– Да, – согласился Адамберг. – Боже мой, Жоан, сколько дней и ночей мне придется сидеть в четырех стенах?

– Когда они поймут, что им тебя не прикончить, они разработают другой план, – сказал Вейренк. – В этом можно не сомневаться. Робик не будет ждать, он изменит курс, причем, как всегда, очень быстро.

– Спасибо, Жоан, – произнес Адамберг. – Надеюсь, я тебя не слишком обременяю.

– Ты? Обременяешь? Да ты легкий как перышко. Пойду приготовлю тебе комнату. И займусь вашей едой.

– Только не торопитесь, Жоан, – сказала Ретанкур. – Поужинаем спокойно, еще нет и восьми часов.

– Я смогу откуда-нибудь смотреть, что будет происходить вечером снаружи? – поинтересовался Адамберг.

– Когда зажгут прожектора, мы чуть-чуть приоткроем ставню, сантиметра на три, – сказал Жоан. – Убийца не станет целиться в такую узкую щель, чтобы убить тебя, у него будут другие дела.

– Тем более на такой высоте.

– Но как только он немного спустится, комиссар, ставню мы закроем.

В двадцать два пятнадцать семеро полицейских, которых прикрывали охранники со щитами, разместили вокруг дерева прожектора на треногах. Они еще только начали их расставлять, а Игрок уже понял, что они собираются освещать вовсе не улицу. Значит, они сообразили, что он на дереве. Никто не мог предвидеть, что они используют баллистические щиты. Убийство комиссара стало невыполнимой задачей, и, столкнувшись с этим препятствием, он почувствовал облегчение. Однако не могло быть и речи о том, чтобы эти люди схватили его, и он стал изучать расположение ветвей и обдумывать, как ему безопаснее выбраться из западни. Тяжелое снаряжение охранников сковывало их движения, остальные были в бронежилетах, и это им тоже мешало. В любом случае ни один из этих типов, даже в одной рубашке, не сможет бежать так же быстро, как он. Игрок находился на высоте примерно двадцати пяти метров и стал незаметно перебираться с ветки на ветку, ища, где бы ему спуститься, а потом спрыгнуть на землю. Прожектора были расставлены, лампы – обращены к небу, и их слепящие лучи пробивали всю крону бука до самой верхушки. Охранники встали в круг, оставив между собой и стволом промежуток меньше метра, чтобы оказаться как можно ближе к нему, когда он спрыгнет на землю.

– Он на самом верху, – сказал Адамберг. – Посмотри.

Жоан посмотрел одним глазом в щелочку между ставнями.

– Метрах на двадцати пяти. А он бесстрашный, этот тип, – произнес он.

Игрок снова осмотрел позиции восьмерых охранников, окруживших дерево плотным кольцом, и остальных полицейских, выстроившихся вдоль стены трактира. Эти стрелять не будут. У них приказ – не убивать, а схватить его на подходе к машине, как Фокусника и Домино. Схватить. Еще что выдумали!

– Ладно, ладно, не стреляйте, – игриво проговорил он. – Не стреляйте, я спускаюсь.

– Он сдался сразу, гораздо быстрее, чем я думал, – нахмурившись, произнес Адамберг. – Жоан, это не предвещает ничего хорошего.

– А вы думали, что он сделает?

– Что он подождет, когда мы поднимем лестницу. Что начнет палить по воронам, как сказала Ретанкур. Но нет, он просто спускается, и все.

Изображая опасение и неловкость, Игрок спустился на ветку, которую заранее приметил, примерно в двенадцати метрах от земли, она тянулась не в сторону трактира, где стояли полицейские, а вбок, влево. Эта ветка, тонкая на конце, наверняка была достаточно гибкой, чтобы использовать ее как трамплин. Он встал на нее и пошел, а охранники, ничего не понимая, смотрели на него.

– Он удаляется от ствола, он без всякой страховки идет к концу ветки, а она в двенадцати метрах от земли, – нервно забормотал Маттьё. – Черт, не собирается же он… Двенадцать метров – это же четыре этажа, просто безумие!

– Собирается что? – спросил Беррон.

– Прыгать.

– Прыгать? Он самоубийца?

Ошеломленный Адамберг увидел, что Игрок присел на корточки на конце длинной ветки и стал потихоньку на ней подскакивать и раскачивать ее под растерянными взглядами полицейских, не понимавших, что он задумал. Он сделал глубокий вдох и прыгнул, пролетев над кольцом охранников со щитами и мягко приземлившись на согнутые ноги далеко у них за спиной. Он бросился наутек, но Ретанкур, потрясенная не меньше остальных, скинула бронежилет и ринулась за ним, а следом, в паре десятков метров позади нее, бежали Маттьё и Вейренк.

Промчавшись по улицам и переулкам, они выскочили на луг, в дальнем конце которого Игрока ждал автомобиль. Этот тип бежал так быстро, что Ретанкур никак не могла сократить разрыв. Поняв, что он уже недалеко от машины, она набрала в грудь побольше воздуха и перешла на максимальную скорость, зная, что при таком темпе продержится не больше пятнадцати метров. Но этого ей хватило, она всей своей массой обрушилась на бегуна и придавила его к земле, сердце у нее бешено колотилось, она задыхалась, но из последних сил вырвала у него оружие. В этот час уже горели фонари, и ей было хорошо видно машину: водитель опустил стекло. Как и два дня назад, она дрожащей от усталости рукой выстрелила по колесам. Направила луч фонаря и снова выстрелила, опередив водителя всего на мгновение. Его пистолет упал на землю, он пригнулся, чтобы выйти и подобрать его. Ретанкур нашла взглядом ствол, у которого тоже была перламутровая рукоятка – видимо, в банде это считалось модным и престижным, – и отбросила его выстрелом на метр дальше. Она чувствовала, как худенький человечек под ней извивается, стараясь освободиться от навалившейся на него тяжести, и ей пришлось скрестить ступни, чтобы он не брыкался. Пластический акробат, канатоходец, прыгун, эквилибрист, бегун – этот тип, вероятно, использовал свои незаурядные таланты, работая в цирке. Водитель полз к своему пистолету, и она опять выстрелила в рукоятку, и оружие отлетело еще дальше. Боже, где все, ну хоть кто-нибудь?

Она повернула голову и увидела быстро приближающиеся огни фонарей. Давно пора.

– Сначала водитель! – крикнула она. – Пушка в двух метрах от него.

Она выпустила последнюю пулю в рукоятку, чтобы дать коллегам еще немного времени, и, увидев, что они схватили его, наконец вздохнула свободно. Она встала коленями на спину акробата, завела его руки назад и надела на них наручники, потом прижала к земле его ноги и связала щиколотки его собственным ремнем. Потом оставила его кататься по траве, закрыла глаза и расслабилась. Вейренк подбежал к ней:

– Лейтенант, вы не ранены?

– Нет, – выдохнула она. – Никогда не видела, чтобы человек так быстро бегал. Две минуты на отдых.

Маттьё и Вейренк привели обоих задержанных и швырнули на ступеньки у входа в трактир.

– Ого, ну и свалку вы мне тут устроили! – сияя, воскликнул Жоан.

– Жоан, вы не дадите мне коньяку? – попросила Ретанкур. – Я его никогда не пила, но сегодня вечером, кажется, он мне нужен. Этот тип бежал как зебра, я думала, он меня уморит.

Пока хозяин наливал Ретанкур коньяк, а ее коллегам – медовуху, Маттьё красочно описывал погоню, вызывая безудержный восторг у Жоана и Беррона.

Адамберг позвонил Норберу.

– Думаю, теперь можно и охранникам налить по стакану, – сказал Адамберг. – На сегодня опасность миновала.

Шатобриан приехал очень быстро, прослушал рассказ о последних событиях, выпил залпом стакан медовухи и в сопровождении комиссара вышел посмотреть на арестованных, сидевших на ступеньках. Меркаде уже включил компьютер.

– Его я, кажется, узнал, – сообщил Норбер, показав пальцем на акробата. – Он лишился некоторого количества своих светлых волос, но в целом почти не изменился. Зато об этом, – сказал он, подходя к водителю, – ничего не могу вспомнить. Спросите его о чем-нибудь, мне надо услышать его голос.

– Сегодня у вас ничего не вышло, – обратился Адамберг к водителю, остановившись перед ним и опираясь на костыль. – Робик вас не похвалит, и денежки уплывут у тебя из-под носа.

– Не понимаю, о ком вы, – приятным голосом ответил мужчина.

– А имя? Ты даже имени такого никогда не слышал?

– Никогда.

– Ну разумеется, не слышал. Ты работаешь на самую крупную в регионе преступную группировку, все о ней слышали, а ты – нет.

– И что такого? Почему это должно меня интересовать?

– Погодите минуту, – сказал Норбер, пока расстроенный Адамберг ковылял вверх по ступенькам. – Можете посветить на его левую руку?

Норбер обнаружил на его кисти три больших неровных шрама.

– Похоже на собачий укус, – предположил Адамберг.

– Это он и есть. Его укусил дог, которого он донимал без всякой причины, возможно, хотел произвести на нас впечатление. Помню, рука воспалилась, и он чуть было не лишился двух пальцев. А теперь не могли бы вы направить фонарик на его лоб справа? Там должен был остаться шрам. Вот он. Он получил его во время футбольного матча, со всего маху врезавшись в штангу ворот. Я его не признал, потому что сосредоточился на своих одноклассниках. Но в спортивных соревнованиях участвовали ученики разных классов. Он был в другом выпуске и считался лучшим вратарем в лицее. Прямые, жесткие, очень густые черные волосы, теперь наполовину седые, миндалевидные глаза: у него было прозвище Индеец. Фотографии спортивных соревнований где-нибудь точно есть. По голосу могу сказать, что это тот человек, которого они называли Джефом.

Норбер и Адамберг вернулись в зал, чтобы изучить снимок спортивной команды реннского лицея, который Меркаде извлек из архивов. Имена участников были подписаны от руки прямо под фотографией.

– Вот он, – воскликнул Норбер, постучав пальцем по лицу одного из игроков.

– Его настоящее имя Карл Гроссман, – прочел Адамберг.

Меркаде занес информацию в файл и вернулся к фотографии выпускного класса.

– А это ваш прыгун, – сказал Норбер, показывая на высокого худого юношу со светлыми волосами, более рослого, чем все его одноклассники. – Мы звали его Акробатом. В банде Робика ему дали прозвище Игрок. На спортивных занятиях для него не было ничего невозможного: канат, опасные прыжки на брусьях, акробатика и, конечно, бег. Он, кстати, не отличался мощным телосложением, зато был необычайно гибким. Вижу, он не потерял эту способность. Между прочим, он был очень приятным парнем, мы все считали, что он пойдет работать в цирк. С трудом могу себе представить, как его затащили в эту банду уголовников. Его зовут Лоран Вердюрен.

– Норбер, это ты? – позвал Игрок из-за дверей.

– Ты тоже меня узнал? – обрадовался Норбер.

– Трудно было бы тебя не узнать, с твоим-то лицом. Я тебя тоже очень любил. Ты прав, я долго проработал в цирке акробатом, человеком-змеей, воздушным гимнастом, канатоходцем, жонглером, прыгуном – таков был мой путь. Я сохранил самые неприятные воспоминания о стае выродков, портивших наш класс. Ты помнишь, что они сделали с собакой?

– Ты еще спрашиваешь!

– Отвратительно. И в итоге я загнан в угол вместе с ними. Потому что стоит хоть раз с ними связаться, и ты уже загнан в угол. Тебя нет, ты умер.

– Но в первый-то раз почему?

– Почему? Это был вечер после третьего представления в Монпелье. Какой-то тип ждал меня у входа, он спросил, не хочу ли я заработать хорошие деньги. Каким образом? Он сказал, что это не составил мне никакого труда, что мне нужно просто взобраться по фасаду на четвертый этаж, войти в комнату, потом спуститься и открыть им дверь внизу. И все. Понятное дело, ограбление. Я наотрез отказался. А он достал оружие и сказал: «Ты это сделаешь, понял?» – и потащил меня в машину. С тех пор я пропал. Они забрали меня в Сет, это в двух шагах от Монпелье, где они меня и нашли, и заставили работать на них. Когда они удрали в Лос-Анджелес, у меня появилась надежда, что я никогда больше их не увижу. Но у Робика, судя по всему, начались неприятности, и четырнадцать лет назад все они вернулись сюда. Робик нашел меня в два счета. Это было нетрудно, я всегда жил под своим настоящим именем. Я обучал в Ле-Мане будущих циркачей. Тогда он тоже не оставил мне выбора. Меня снова запрягли.

– Ты убивал? – спросил Адамберг, который слушал их разговор из трактира.

– Никогда. До вчерашнего вечера мне всегда удавалось избегать подобных заданий. Я умел делать такие штуки, на которые другие были не способны, и поэтому Робик во мне нуждался. Что касается вас, комиссар, то для первого покушения был выбран Фокусник, потому что он один из лучших стрелков. Вы его закрыли. Потом, когда у вас появились телохранители, не осталось другого способа вас достать, кроме как забраться на бук. И к моему несчастью, никто, кроме меня, не мог это сделать. Когда сегодня вечером я понял, что благодаря «черепахе» убить вас стало невозможно, у меня как будто гора с плеч свалилась. Мне улыбнулась удача. Но ненадолго: ваша незабываемая девушка-лейтенант каким-то невероятным образом меня поймала. Но это тоже удача. Потому что для меня все закончилось. И потому что я предпочитаю сидеть в камере, чем оставаться заложником у Робика.

– Поскольку ты не убивал, к тому же участвовал в преступлениях по принуждению, ты отделаешься довольно легко, – сказал ему Адамберг. – Я буду свидетельствовать в твою пользу. Прости мою бестактность, но как только я понял, о чем вы говорите, я включил запись. Это станет весомым доказательством в деле, оно пригодится для твоей защиты. Искренние признания без принуждения, условно-досрочное освобождение.

Игрок с надеждой посмотрел на него.

– Это правда, – произнес Адамберг. – Такими вещами не шутят.