Глава 26

Робик уехал из офиса, у него дома собралось на вечеринку множество гостей, и в шесть часов вечера два комиссара очутились у шикарных ворот новенькой виллы, построенной в огромном парке в десяти километрах от Комбура.

– Уродство, – произнес Маттьё.

– Ужасное уродство. Все вычурное всегда уродливо.

– Это чье?

– Что?

– То, что ты сказал.

– Это мое. Маттьё, я не способен цитировать великих на каждом шагу, как мой зам майор Данглар.

Один из слуг подошел к воротам и, увидев полицейские удостоверения, вынужден был открыть. Он проводил их к укрепленной решетками витражной двери и попросил подождать. До самого входа долетал шум праздника, и Адамберг был рад, что им не пришлось в поисках Робика пробираться через разгоряченную толпу местных богачей. Хозяин появился спустя двадцать минут – заставить ждать – значит напомнить, кто здесь главный, – с раздраженным и неприветливым выражением лица.

– Вы звоните в мою дверь в субботу, без предупреждения отрываете меня от гостей, это превышение власти, и я не собираюсь это терпеть. Приходите во вторник ко мне в офис, и будьте любезны, заранее запишитесь на прием у моей секретарши.

– О какой любезности может идти речь, когда погибли пять человек? – проговорил Маттьё.

– Если хотите подтверждения, я могу прямо сейчас, в субботу, без проблем позвонить помощнику министра внутренних дел, – спокойно добавил Адамберг. – Не понимаю, месье Робик, почему это проблема для вас?

Робик не нашелся что ответить. Адамберг с первого взгляда испытал отвращение к этому типу, который вместе с богатством присвоил себе право смотреть на всех свысока. Комиссару очень не понравилась физиономия Робика. Жоан был прав. Этот высокий худой мужчина, сурово взиравший на них поверх очков в золотой оправе, был груб и высокомерен. Искусственные зубы действительно придавали ему вид неудачно сделанной куклы.

– Пойдемте со мной, я могу уделить вам несколько минут.

– А нам, – заявил Адамберг, преградив ему путь, – для разговора с вами понадобится больше чем несколько минут.

– Разговора о чем? – спросил Робик, повысив голос.

– Окажите нам честь, проводите нас туда, где мы могли бы пообщаться, и тогда узнаете. Заметьте, приглашать адвоката нет смысла, потому что это не допрос, а неформальная беседа.

Робик что-то злобно проворчал, и Адамберг тут же представил себе, каких обид натерпелись от него служащие фирмы, если он позволял себе так обращаться с двумя комиссарами полиции. Он отвел их в шикарный кабинет и усадил на маленькие стулья, а сам опустился в просторное, гораздо более высокое кресло, использовав примитивный способ показать свое превосходство.

– Перейдем к фактам, – сухо и торопливо произнес он.

– Мы знаем, что вы покинули Лувьек очень молодым, – начал Адамберг, – и работали в Сете: были торговым агентом, водителем, мойщиком тротуаров, а потом открыли игорный клуб.

– Который увеличил обороты и принес вам достаточно денег, чтобы вы могли отправиться в Соединенные Штаты, – подхватил Маттьё. – Верно?

Оба не отступали от выбранной тактики, ведя допрос поочередно, накрывая противника ураганным огнем то слева, то справа, и это явно причиняло тому неудобство.

– Так и есть. Как видите, я много работал и выбился из низов на самый верх.

– У полиции Сета на этот счет другое мнение, – продолжал Адамберг. – Она считает, что ваш образ жизни не соответствовал доходам игорного клуба.

– И она открыла следствие.

– Которое, как вы знаете, господа, закончилось безрезультатно.

– Кроме ареста двух ваших работников за торговлю наркотиками.

– Я не имел к этому никакого отношения. Следствие было закрыто.

– Но сомнение осталось, – сказал Адамберг.

– Итак, вы уехали в Соединенные Штаты. Один или с кем-то? Я имею в виду, с другом или друзьями?

– Один. Я не нуждаюсь в няньках.

– Вы лжете, месье Робик, – произнес Адамберг. – Ваш верный товарищ Пьер Ле Гийю был не только вашим компаньоном в Сете, мы обнаружили, что он работал вместе с вами в автосалоне в Лос-Анджелесе, который тоже быстро разросся. В архивах тамошней городской полиции вы значитесь как подозреваемый.

– Если бы вы жили в Лос-Анджелесе, то знали бы, что там все, или почти все, считаются «подозреваемыми».

– Вы вернулись в Лувьек четырнадцать лет назад очень богатым человеком, – снова заговорил Адамберг. – По словам вашей матери, вы получили наследство от загадочного дальнего родственника…

– Ничего загадочного тут нет, – перебил его Робик. – Его звали Дональд Джек Джеймисон, он был родственником нашей семьи по линии третьей жены двоюродного деда и не оставил потомства. Он покупал у меня роскошные машины – у него их было несколько, – и мы стали добрыми друзьями. По горькому стечению обстоятельств, поздним вечером того же дня, когда он составил завещание, на него напали, его ограбили и убили.

– Мне нравится ваше выражение – «по горькому стечению обстоятельств», – заметил Маттьё с ледяной улыбкой. – Правда, тут было бы более уместно другое: «по радостному стечению обстоятельств».

– Мне не нравится ваша ирония, комиссар. Не забывайте, вы здесь только потому, что на то была моя добрая воля, и у меня есть право выставить вас вон. Ближе к делу, господа. Вы уже четверть часа задаете мне вопросы, не имеющие никакого отношения к убийствам в Лувьеке, которыми вам поручено заниматься.

– В завершение темы я посоветую вам быть более осторожным, месье Робик, – сказал Маттьё. – Здесь, так же как в Сете и Лос-Анджелесе, ваш образ жизни не соответствует вашим доходам. Кончится это тем, что в Комбуре против вас тоже будет начато расследование.

– Вы забыли о моем наследстве.

– Мы о нем не забываем, – отозвался Адамберг. – Старый добрый американский дядюшка. Надеюсь, у вас есть это завещание?

– Безусловно. Если это вам интересно, оно заверено должным образом, и его копия хранится у моего нотариуса в Комбуре.

– Это меня вовсе не интересует, по очень простой причине: вам никого не удастся обмануть, месье Робик, – ответил Адамберг. – В пятницу вы получили письмо, довольно необычное.

– В каком смысле?

– Запечатанный конверт с печатью, вложенный в другой конверт, чтобы послание наверняка попало в ваши руки. Белый, с печатью из свечного воска. Такое вряд ли скоро забудешь.

– В самом деле, – подтвердил Робик. – Такое ощущение, что вы постоянно торчите у меня за спиной. Как омерзительный горб Маэля, – добавил он с недоброй улыбкой.

– Вы пытаетесь его оскорбить? – спросил Адамберг напряженным голосом. – Как оскорбляли его, когда он был ребенком, а вы возглавляли группу мелких бандитов, и продолжаете оскорблять сейчас?

– Оставьте в покое мое детство. Что касается конверта, то это было письмо от какого-то клиента.

Бизнесмен протер очки, как будто для того, чтобы на секунду спрятаться от взгляда полицейских.

– Надо же, какой-то клиент, который принимает такие меры предосторожности: запечатывает воском один конверт и прячет его в другой.

– Так и есть. Он сумасшедший, но я-то тут при чем?

– Сумасшедший, который вам пишет. О чем?

– Там были сплошные ругательства, ничего такого, что стоило бы читать. Только полный придурок мог так тщательно запечатать абсолютно бесполезное письмо. Жалкий тип.

Робик встал и принялся расхаживать по кабинету: казалось, он нуждался в передышке.

– Можно поточнее, месье Робик?

– Он обвинял меня в том, что я поставил ему пять мешков подмокшего гипса, и нагло утверждал, что все материалы у нас некачественные, что мы обворовываем клиентов, и поэтому он требует компенсации. Это, конечно, ложь, но я попрошу, чтобы ему вернули деньги и оформили новую доставку.

– Вы сохранили это письмо?

– Нет, я разозлился и бросил его в печку.

– Вы так поступаете со всеми письмами, которые вас раздражают?

– Я это сделал автоматически.

– Да, огонь – это идеально, – произнес Адамберг. – Но вчера было тепло, а вы почему-то топили печь?

– Я мерзну. Это вас устраивает?

– Но сегодня идет дождь, на улице свежо, но, как я вижу, вы печь не топите, – заметил Адамберг, встав и собравшись уходить.

Робик машинально протянул ему руку, но Адамберг сделал вид, что не заметил.

– Вы действительно богач, месье Робик, – сказал он. – И вы о себе очень высокого мнения, но вы низкий человек, и в вас нет ни грамма доброты. Ни единого грамма.

Комиссар неторопливо вышел из кабинета бок о бок с Маттьё и, оказавшись снаружи, несколько раз глотнул свежего воздуха.

– Ты ему врезал, – сказал Маттьё.

– Хочешь сказать, что я превысил свои полномочия? Он отвратительный тип, и я уверен, что никто никогда не осмелился ему об этом сказать.

– Ну что ж, это сделал ты.

Адамберг сел за руль и выехал из огромного помпезного парка в версальском стиле.

– Это было полезно, – подытожил он. – Теперь мы имеем представление о том, что собой представляет этот персонаж: он тверд как сталь. Он сжег в печке письмо так называемого клиента. Да, сжег, вот только печку не разжигал. В мае, в жару – это выглядит неправдоподобно. И он не сможет подтвердить законность своих доходов в Сете и Лос-Анджелесе, как и своего нынешнего богатства. У него ничего нет, кроме жалкой истории о наследстве.

– Что касается убийства, если предположить, что ему была выгодна смерть доктора…

– Это не предположение, Маттьё, это уверенность.

– Это твоя уверенность. Я все равно не могу вообразить, что кто-то из жителей Лувьека осмелился шантажировать Робика.

– Нет, такую самодовольную, такую сильную личность, как Робик, никто не может шантажировать. Иначе умрет. Как Жан Армез, Мореход. Матрос торгового флота, не бывавший на родине двадцать один год. И – почему бы нет? – однажды его судно швартуется в Сете, и он сталкивается там с Пьером Робиком. Может, в том самом игорном клубе, где он проводит вечер, ведь известно, что игорный клуб – часто еще и клуб доступных девиц. Эти двое встречаются, и Мореход перестает ходить по морям и начинает рыскать по суше, присоединившись к Робику. Первого апреля четырнадцать лет назад Робик возвращается. Жан Армез, вернувшийся на несколько месяцев раньше, требует свою долю краденого наследства. Робик, скорее всего, спешно покинул Соединенные Штаты, не позаботившись о том, чтобы достойно вознаградить своих сообщников. В том числе главного из них – Морехода, убившего Дональда Джеймисона.

– Почему именно Мореход?

– Потому что в этих кругах убийца обычно получает двойную долю, ты сам знаешь. Робик поручил эту работу ему. Но не заплатил сколько положено. Поэтому Армез потребовал с него должок. Значит, это и правда он прикончил Джеймисона.

– Откуда ты это знаешь?

– Я не знаю, я додумываю.

– А, додумываешь, – протянул Маттьё, когда машина остановилась у трактира.

– Именно так. Потому что, если ты помнишь, Жан Армез был убит одиннадцатого апреля, почти сразу после возвращения Робика, спустя всего десять дней. Убили его «по-гангстерски», как сказал помощник мэра. Из пистолета с глушителем. Это не кажется тебе странным?

– Кажется, – согласился Маттьё.

– Я думаю, в этом случае Робик сам уладил дело.

– Адамберг, давай вернемся к убийству доктора.

– Робика нельзя шантажировать, в этом ты со мной согласен. Что бы ты ни говорил, единственная причина, по которой Робик решил удовлетворить просьбу нашего убийцы, – это тайное желание избавиться от доктора: об этом я сказал тебе в трактире и напоминаю сейчас. Доктор что-то знает о завещании, но Робику точно не известно, какую опасность может представлять это «что-то». Этот вопрос тревожит его многие годы. А поскольку в том пресловутом письме его просят сымитировать преступление лувьекского убийцы, он не упускает случая убрать Жафре и поручает сделать это одному из своих головорезов. В чем мы можем не сомневаться, так это в том, что он не сам решился на убийство доктора. Потому что он не мог знать всех деталей картины преступления «по-лувьекски». О них он прочитал в том самом письме.

– Яйцо.

– Яйцо. И удары ножом слева.

– Но на сей раз, по словам судмедэксперта, удары были нанесены тоже левой рукой, но уверенно, и лезвие вошло ровно.

– Об этой подробности Робику не было известно: выбранный им наемник был настоящим левшой, и бил он сильнее, чем наш приятель из Лувьека. Отсутствие блошиных укусов подтверждает эту версию: наш лувьекский убийца не подозревает о том, что оставил эту важную улику на телах своих жертв, потому и не упомянул о ней в письме. Ты вызвал наши войска в трактир?

– Они уже ждут.