Глава 25

Адамберг позвонил Эстель Берту и представился. У нее был молодой и очень «сердечный» голос. Адамберг без конца повторял это слово, надеясь, что оно заставит всплыть на поверхность связанную с ним мысль, пусть и не самую важную, но строптивая мысль не желала подниматься с илистого дна.

– Ну что вы, комиссар, я с радостью сделаю для Лувьека все, что смогу. Что вас интересует?

– Почту «Вашего дома» получаете вы?

– Ну да, – удивленно ответила она. – Впрочем, не я одна. Почтой мы занимаемся вчетвером, прежде всего, конечно, электронной, но за пришедшие по почте письма отвечаю я, правда, их совсем немного.

– Вы не помните, не получали ли вы в пятницу несколько необычный конверт? Белый, надписанный крупным почерком густыми чернилами, и…

– …с еще одним конвертом внутри, – подхватила она. – Прекрасно его помню.

– Вы можете мне сказать, как выглядел второй конверт?

– Тоже белый, с такой же крупной надписью, и очень необычный: он был запечатан воском от свечки!

– На печати был какой-нибудь знак?

– Очень простой: три перекрещивающиеся между собой линии, и все. Что-то вроде звездочки или снежинки.

– Они были начерчены от руки?

– Да, наверное, линейкой или спичкой. Без заморочек.

– Вы помните, кому оно было адресовано?

– Это просто. Оно было адресовано шефу, месье Пьеру Робику.

– Письма вашего хозяина открываете вы?

– Конечно, он не может сам разгребать этот ворох бумаг. Но на втором конверте, слева вверху, было написано и подчеркнуто: «Лично», и чуть ниже «Конфиденциально».

– И часто ему приходят такие письма?

– Нет, редко. Те, кто пишут ему «лично», отправляют письма на его домашний адрес. Но его знают немногие, а те, кто знают, наверняка пишут на его личный мейл: здесь он никому не известен.

– Итак?

– Итак, второй конверт я открывать не стала и сразу же отнесла ему.

– Понятно. А первый конверт? Вы его выбросили?

– Да, он ведь был уже не нужен.

– Как вы думаете, где он может быть сейчас?

– В специальном контейнере для бумаги. Вчера у уборщицы заболело горло, погода такая неустойчивая, сегодня она взяла отгул. Так что конверт, скорее всего, еще здесь.

– Можно мне его забрать?

– Да, но это всего-навсего внешний конверт. Хотя у вас, наверное, есть причины. Если вы настаиваете, я пороюсь в мусоре.

– Спасибо, мадам Берту. В котором часу мне можно за ним зайти?

– В пятнадцать часов. Это вас устроит? Мой офис на восьмом этаже, по коридору налево, комната 837.

– Могу я попросить до моего прихода никому ничего не говорить?

– Ну конечно, – немного изумленно ответила секретарша. – У вас ведь есть на то причины, – повторила она.

Адамберг вернулся в зал, где команда заканчивала обедать.

– Наш приятель действительно отправил письмо лично Пьеру Робику.

– А почему не на его собственный адрес?

– Может, чтобы лишний раз не рисковать. Вдруг кто-нибудь из членов семьи вскроет конверт? Или у него просто нет его домашнего адреса. По словам секретарши, его вообще мало кто знает. Я еду на встречу с ней, поговорим, когда вернусь.

Трактир стал заполняться гостями, Жоан перестал петь и начал накрывать столы.

– Он настоящий мастер, – заметил Вейренк.

– В кулинарии? – уточнил Беррон.

– В музыке. Хоть он и взял несколько фальшивых нот в конце фразы, но не испортил Люлли. Вы великолепно пели, Жоан, – сказал лейтенант, поймав его, когда он пробегал мимо.

– Спасибо, – просияв, ответил Жоан.

– Скажите, Робик женат?

– О да. Поговаривают, что они не ладят.

– Вы не знаете почему?

– Это мне неизвестно, но я уверен, что не хотел бы быть на месте его жены. Я вас оставлю, лейтенант, а то тут скоро станет жарко.

Молодая женщина с улыбкой ждала комиссара, помахивая конвертом.

– Вот он, – сказала она. – Я его положила в пакет, потому что, насколько я знаю, так делают полицейские.

– Спасибо, Эстель, – ничего, если я буду обращаться к вам по имени? Это то, что нужно. Вы ведь, наверное, знаете, есть ли у вашего шефа водитель?

– Конечно, он постоянно куда-то ездит и никогда не говорит куда. Хмм, водитель… Я бы сказала, скорее телохранитель.

– Почему?

– Потому что он вооружен. Что-то я разговорилась, комиссар, это от скуки, захотелось с кем-нибудь пообщаться. Просто я никогда не видела, чтобы хозяин мебельного магазина нуждался в вооруженной охране.

– Честно говоря, я тоже. А с этим водителем можно увидеться? Он разговорчив?

– Тот, что был раньше, любил поговорить – по мнению начальства, даже слишком любил, и его уволили. Хозяин нанял другого, и из него вы ничего не вытянете. Он нем как рыба.

– А если все-таки попытаться?

– Вы меня не поняли. Я имела в виду, что он немой, а это значит, что он в прямом смысле немой, физически. Если бы хозяин его нанял из великодушия, я бы поняла, но ему несвойственно великодушие. Из-за всего этого я и собираюсь уйти отсюда, когда найду другую работу.

– Вы не ладите с хозяином?

– С ним никто не ладит, и это ни для кого не секрет. Он грубый и очень высокомерный. Но самое неприятное, и я это вижу, он плохо управляет предприятием. Не проверяет заказы и поставки, и нам зачастую привозят некачественные товары. Нам поступает множество жалоб. Можно подумать, что, как только он добился успеха, ему все стало до лампочки. А за это должны расплачиваться его работники.

Когда Адамберг вернулся в трактир, его коллеги, слегка повеселевшие, по-прежнему сидели за столом. Разговоры моментально стихли, и все лица разом повернулись к комиссару.

– У меня неплохой улов, – объявил Адамберг. – Я получил внешний конверт, а значит, у нас есть образец почерка. Меркаде, в окрестностях есть графолог?

– Только в Ренне, – сообщил лейтенант после короткой паузы. – Но если вы позволите… Прежде чем поступить на службу в полицию, я целый год занимался графологией, сильно ею увлекался. Может, мне удастся помочь?

Адамберг положил перед ним конверт. В напряженной тишине Меркаде долго изучал адрес, делая какие-то пометки.

– Я бы сказал, – наконец произнес он, – что это человек действия, сильно привязанный к прошлому и почти не смотрящий в будущее. Хорошо видны следы его школьного образования, он пишет буквы так, как его научили, не придавая им «взрослое» начертание. Тем не менее перед нами не смирный ребенок: острые углы букв «M» и «И», верхняя перекладина буквы «Т» с засечками указывают, как говорят специалисты, на склонность к агрессии. Такого доставать – себе дороже. Наконец, удлиненные буквы и в особенности высокие заглавные свидетельствуют о его стремлении самоутвердиться и, несомненно, об отваге. Величина буквы «Я» говорит о том, что он сосредоточен на собственной персоне. Но при этом – внимание! – все особенности настолько бросаются в глаза, что, по моему мнению, перед нами сознательно и очень умело измененный почерк.

– А значит, он нам ничем не поможет.

– Немного поможет. Почерк, даже сильно измененный, все равно сохраняет отпечаток личности автора. Он мог написать буквы очень крупно, наклонить их влево, но не сумел укротить свою букву «Т» с крючками-засечками.

– Секретарша мне призналась, что хочет уйти из фирмы: хозяин в сопровождении вооруженного немого водителя болтается где-то по вечерам, а за качеством поставок не следит. По ее мнению, он не занимается делами предприятия. И он так груб, что работники, все как один, терпеть его не могут.

– Когда пойдем к нему в понедельник, повеселимся, – сказал Маттьё.

– Почему в понедельник, Маттьё? Прямо сегодня.

В тяжелую дверь четыре раза глухо постучали.

– Это Маэль, – сообщил Жоан. – Он всегда так предупреждает, что это он.

Маэль сердечно поздоровался с каждым по очереди и сел на табурет у стойки бара.

– У меня в доме не осталось ничего съестного, – обратился он к Жоану. – Время, конечно, неподходящее, но, может, ты дашь мне чего-нибудь поесть? Мне хватит и сэндвича.

– Не люблю готовить сэндвичи, но у меня пока ничего другого нет, а для тебя я всегда сделаю исключение. Полицейские прошлись по заведению, как стая саранчи. Сейчас принесу тебе поесть.

– Маэль, скажи, ты знаком с Пьером Робиком? – спросил Адамберг.

Маэль, схватив сэндвич еще до того, как Жоан поставил тарелку на стойку, медленно покачал головой:

– Предпочел бы никогда его не знать. В свое время, когда он только вернулся, я кое-что строил в его новом доме, но он не из тех, кто замечает работников и тем более с ними разговаривает. Изредка видел его в Комбуре, когда он выходил из своей роскошной тачки, потому что такие типы не могут и трех метров пройти пешком, как обычные люди. Он вставил зубы и стал похож на куклу.

– А почему ты предпочел бы никогда его не знать?

– Когда мы были детьми и учились в школе, он был, пожалуй, хуже всех. Он и еще Пьер Ле Гийю. Они уже тогда были малолетними бандитами и натравливали всех на меня. Конечно, я им был нужен, чтобы делать домашние задания, поэтому Робик старался сохранить и капусту и козла. Так что сами понимаете, комиссар, у меня нет желания о нем разговаривать.

– Почему ты говоришь, что он уже тогда был бандитом?

– Потому что он им как был, так и остался. Он слишком богат для честного человека, я так думаю. И не я один, а очень многие, как в Лувьеке, так и за его пределами. У него есть огромный магазин, и он приносит доход, все верно, но этого не хватило бы на то, чтобы купить четыре виллы, яхту и то и дело летать на самолете.

– Откуда тебе это известно?

– От Эстель, его секретарши.

– Эстель Берту?

– Да. Мы с ней знакомы, у нас хорошие отношения. Приятная девчонка, не такая лицемерка, как другие. Мы с ней подолгу болтаем. Так я и узнал про виллы, бассейны, корабль, путешествия на самолете и всякое такое.

– А как ты узнал, что доходов от магазина недостаточно, чтобы вести этот образ жизни?

Маэль улыбнулся, лукаво взглянув на Адамберга:

– Потому что Робик нанял моего хозяина вести его бухгалтерию. Забавно, правда? Это нелегкая работа. Я прекрасно знаю, о чем говорю, потому что его бухгалтерией занимаюсь я, сидя в подсобке. Бухгалтерия-то у него безупречна, что и говорить. Очень большой доход, это так. Однако слишком маленький для того, чтобы оплачивать виллы, яхту и все остальное. Поэтому я и говорю, что он и сейчас бандит. По-моему, он гребет бабки, проворачивая дела на стороне, втихаря, так что комар носа не подточит. Комиссар, только никому ни слова о том, что я вам рассказал, ладно? Если он узнает, для меня это очень плохо кончится. Тем более не один я так думаю, многие об этом догадываются. Спросите кого хотите у нас в Лувьеке.

Маэль вздохнул, расправился с сэндвичем и ушел.

Адамберг сделал знак коллегам придвинуться поближе к столу. Теперь, когда они точно знали, что убийца отправил письмо именно Робику, расклад изменился.

– Если Маэль и Жоан не ошибаются, то Пьер Робик ведет параллельный подпольный бизнес, приносящий хороший доход, – задумчиво проговорил Маттьё. – Следовательно, он руководит бандой и мог поручить одному из своих головорезов убить доктора.

– По факту ты прав, – согласился Беррон. – По факту убийца с ним связывался. Однако очень трудно представить себе, чтобы какой-нибудь парень из Лувьека осмелился требовать чего-то от Робика.

– Может, Браз? – предположил Ноэль. – Разве этот извращенец не мог сунуть свою лисью морду в это дельце и что-то разнюхать? Маэль и Жоан говорят, что все подозревают Робика в подлоге. Я очень удивился бы, если бы Браз не покопался во всем этом.

– Чтобы потом шантажировать Робика? – сказал Адамберг. – Мы еще недостаточно знаем этого типа, но мне кажется, что он скорее отправит шантажиста на тот свет, чем будет плясать под его дудку.

– Надо бы узнать, что стало с его помощником – беззаветно преданным ему Пьером Ле Гийю, – предложил Вейренк. – Можно копнуть с этой стороны.

– Уже смотрю, – откликнулся Меркаде, который не стал дожидаться, пока его попросят.

– Очень хорошо, – сказал Адамберг, вставая.

– Ты идешь к Робику? – спросил Маттьё.

– Сначала схожу в мэрию и загляну в картотеку. Есть одна мысль.

– Смутная?

– Довольно смутная, но не зарытая на дне озера. Жоан, – окликнул он хозяина трактира, когда тот проходил мимо, – хочу тебя спросить: вдруг ты каким-то чудом запомнил, какого числа Робик вернулся в Лувьек четырнадцать лет назад? Не помнишь, нет?

– Первого апреля. И нечего на меня так удивленно смотреть. Он приехал без предупреждения в день рождения своей матери, в самый разгар праздника. К тому же первое апреля запоминается легко.

Помощник мэра проводил Адамберга к помещению картотеки и набрал код на двери.

– Вы должны помнить имя мужчины, который был здесь убит и обворован вскоре после того, как появился Одноногий и все стали слышать стук его деревяшки.

– О, это было давно, скажу я вам, очень давно.

– Четырнадцать лет назад.

– Верно. Его звали Жан Армез.

– Он уехал из Лувьека после коллежа?

– Да, в девятнадцать лет. А вернулся спустя двадцать один год.

– Вы знаете, чем он занимался все это время?

– Он не особенно распространялся об этом, скажу я вам. Говорил всегда одно и то же: что странствовал «по морям, по океанам». Служил на торговом флоте. То на одном судне, то на другом, в каждом порту по подружке. Больше нам ничего не удалось узнать. Все звали его Мореходом.

– Он вернулся богатым?

– Достаточно состоятельным, чтобы купить дом, комфортабельно его обставить и нанять домработницу и кухарку. Уже неплохо. Проведя много лет в море, где ему не на что было особенно тратиться, он, по его словам, «набил кубышку». Сколько именно, я не знаю. Он ни в чем себе не отказывал, скажу я вам, но и не жил на широкую ногу. Говорил, что в его возрасте надо экономить накопленное. Бедняга, недолго он наслаждался жизнью в своем доме. Спустя пять месяцев после возвращения его убили.

– Пять месяцев? Вы уверены?

– Вернулся он в ноябре, Рождество праздновал со своими родными.

– А ограбление?

– Матрас был перевернут, поэтому полицейские тогда так и сказали. Но если честно, прятать деньги под матрасом – это ерунда какая-то, скажу я вам. Это все равно что положить их на стол, на самом видном месте. Вы бы в это поверили? В деньги под матрасом?

– Нисколько, – ответил Адамберг, ища на экране компьютера имя Жана Армеза. – Скончался одиннадцатого апреля. Известно, как он был убит?

– Жестоко. Ему в висок выстрелили из пистолета с глушителем. Как гангстеры, скажу я вам. Полицейские потом несколько дней искали этот пистолет, проверяли обувь у всех мужчин в Лувьеке, потому что в комнате остались следы. Полный провал.

Итак, Жан Армез вернулся в Лувьек в ноябре, думал Адамберг, возвращаясь в трактир под частым мелким дождем, а Робик приехал первого апреля, и десять дней спустя Мореход был убит. По-гангстерски. Вполне правдоподобно, что Робик и Мореход были сообщниками, а потом Робик свел с ним счеты, чтобы заставить замолчать, и это более чем вероятно. Но и тут нет никаких доказательств: тупик.

Меркаде, из последних сил стараясь не уснуть, ждал его, чтобы сообщить информацию о Пьере Ле Гийю. Он был партнером Робика и в игорном клубе в Сете, и в салоне люксовых авто в Лос-Анджелесе.

– Если я вам пока больше не нужен, пойду посплю, – сказал Меркаде.

– Идите, лейтенант. Мы с Маттьё отправимся терзать Робика. Он, конечно, будет непоколебим, как каменная статуя, но настало время немного над ним поиздеваться. Ну что, Маттьё, перекрестный огонь? Ты, я, ты, я и так далее. Старый прием.

– Но отлично выводит из равновесия.