Глава 24

Меркаде удалось найти имя и личный телефон начальника почты в Комбуре. Учитывая неотложность дела, чиновник, человек в высшей степени «сердечный», как любили говорить жители городка, несмотря на субботний день, сообщил ему данные почтальона, в чьем ведении был и Лувьек. «Сердечный» человек создал Адамбергу неожиданную проблему, пробудив в нем вторую смутную мысль, и теперь он никак не мог поймать ни ее, ни даже первую. Почтальон с мальчишеским голосом проявил готовность помочь, чем сможет.

– Почта за четверг? – произнес он. – Для меня это уже давно. И городок этот у меня не один. Но в тот день в лувьекском ящике было не так много писем, я постараюсь вспомнить. В ящиках теперь никогда не бывает много писем, люди переписываются по электронной почте, отправляют эсэмэски, пересылают документы и фото на телефон, почта умирает, комиссар, уж поверьте. Погодите… Четверг, говорите? Да-да, в тот день был сильный ветер, несколько писем вылетели у меня из рук и рассыпались по земле.

Почтальон замолчал и сосредоточился.

– Да, есть! – снова заговорил он. – Помню, как я их собирал. Два оплаченных счета, знаете, в таких готовых конвертах с адресом получателя и буквой T вместо марки, и… ах да, письмо в крафтовом конверте формата А5, адресованное мэтру такому-то, парижскому нотариусу, еще одно – в налоговую инспекцию в Ренне, наверняка какой-нибудь штраф, письмо в Доль, старухе Аден Бриан, матери трубочиста, и… пожалуй…

– Все? Вы не припомните, может, было нечто необычное? Хотя бы маленькая деталь.

– Ну конечно! – воскликнул молодой человек, тоже удивительно сердечный. – Два письма склеились, а это как раз необычно. Ночью было сыро, наверное, поэтому. Белый конверт прилип к крафтовому. Потому что на белом конверте – надо будет мне подробнее вам о нем рассказать – чернила были густые и липкие, как будто старые, почти засохшие.

– Так что это был за конверт?

– Знаете, чувствовалось, что внутри него есть еще один конверт. Люди иногда такое делают, когда хотят, чтобы письмо дошло в сохранности. И еще кое-что.

– У вас хорошая память, – сказал Адамберг, желая его подбодрить.

– Дело не в этом. Когда я произвожу выемку, я должен поставить почтовый штемпель на каждую единицу. Так что поневоле вижу, что это за письмо.

– Я понял. И что же было не так с тем конвертом?

– Под пальцами чувствовалась какая-то выпуклость на внутреннем конверте. Что-то круглое или овальное, похожее на старинную восковую печать, какими пользовались в прежние времена. Вы знаете, современные самоклеящиеся конверты можно открыть одним пальцем. Многие из-за этого сверху наклеивают кусочек скотча. Но этот мужик или эта дама запечатали конверт по-настоящему.

– Вы, случайно, не помните, какой адрес был на этом конверте?

– Помню, тем более что он был надписан чернилами и очень крупно. Адресовано оно был в Комбур, в фирму «Ваш дом от А до Я», в промышленной зоне. У них огромный магазин, там есть все: мебель, покрытия для пола, изоляционные материалы, бытовая техника, светильники – все. Я туда не хожу, там заблудиться можно, я ничего не могу найти и только нервничаю.

Адамберг позвонил Маттьё, который организовывал сбор людей из подкрепления.

– Предупреди парней из оцепления, пусть будут готовы к отправлению сегодня в конце дня. И отпусти своих в казармы. Даже если последний нож был не его, наш убийца совершил все пять убийств, которые планировал, я думаю, его список закрыт.

– Лучше бы тебе прямо сейчас позвонить в министерство, – раздраженно сказал Маттьё, – сегодня суббота, можно не найти десять вертолетов, чтобы отправить ребят обратно.

– Ничего, найдутся, и я надеюсь, что нас не станут впопыхах отстранять от работы. Маттьё, мы не ошиблись: наш приятель отправил письмо в Комбур, в фирму «Ваш дом от А до Я», расположенную в промышленной зоне.

– Прекрасно ее помню. Это гигантский магазин. Я туда никогда не езжу, я там нервничаю. С кем он связался?

– Пока неизвестно, внутри был еще один конверт, на нем, наверное, и был адрес получателя. Представь себе, на нем стояла настоящая печать. Да, оно было запечатано, как в старину.

– Откуда ты об этом узнал?

– От почтальона, я тебе потом объясню. Я собираюсь поговорить с секретаршей хозяина этого магазина. Не думаю, что меня вышвырнут с работы, все понимают, насколько серьезна ситуация в Лувьеке.

Адамберг попросил у Меркаде найти номер телефона, по которому можно позвонить секретарю главы предприятия «Ваш дом от А до Я» в Комбуре. Потом отошел, чтобы позвонить «наверх», и помощник министра недвусмысленно дал ему понять, что рассматривается вопрос о его увольнении. Пусть готовится.

– Сейчас не время, – спокойно сказал Адамберг. – Наш убийца сумел обойти заграждения, но, чтобы этого добиться, он совершил ошибку, на что я и надеялся.

– Какую?

– Он написал письмо. И мы знаем куда. У него сообщник в Комбуре. Он пошел окольным путем, чтобы нас обмануть, а мы пойдем за ним следом. В котором часу нам пришлют вертолеты, чтобы отправить назад бойцов?

– Вы считаете, что они уже не нужны?

– Да. Убийца запланировал убрать пятерых и подвел итог.

– К несчастью для вас, Адамберг! – гневно прогремел министерский помощник. – Последняя отсрочка, вы меня слышите? Последняя! Я ясно выразился?

– Абсолютно.

– Вертолеты будут в восемнадцать часов, – сказал чиновник, и на этом разговор был окончен.

– Комиссар, – окликнул его Меркаде, словно извиняясь, – сейчас, наверное, не самое подходящее время, но Фруасси прислала мне изображение, правда, не очень четкое, того нападавшего из ювелирного магазина, вы помните? На нем еще была лыжная маска с крупными петлями. Я вам сейчас пришлю картинку, чтобы вы решили, надо ли ее распространять.

Меркаде отправил ему изображение лица молодого человека, воссозданное по видимым фрагментам. Результат оказался не особенно впечатляющим, но гораздо менее мутным, чем ожидал Адамберг, к тому же Фруасси раскрасила фото, чтобы выделить рыжие волосы.

– Хорошо получилось, – сказал он Меркаде. – Разошлите портрет.

– Я только что отправил вам контакты секретарши хозяина фирмы «Ваш дом». Ее зовут Эстель Берту.

– И кстати, лейтенант, мне нужно имя хозяина и все, что сможете о нем нарыть.

– Хорошо.

Адамберг пришел к Маттьё и рассказал ему о гневе министерского начальства.

– Вертолеты в шесть вечера. А мы с тобой, приятель, висим на ниточке.

– Странно, что пока еще висим. Я соберу машины и обойду людей, скажу, чтоб были готовы к отъезду. Уже почти половина двенадцатого.

– Продолжай, а потом встретимся с тобой и с нашей командой у Жоана.

Несмотря на изморось, становившуюся все назойливее, Адамберг медленно зашагал к трактиру, перебирая свои воспоминания о доктора Жафре. Почему именно он, черт возьми?

Меркаде, прикрыв глаза, сидел на углу стола.

– Сейчас сварю вам двойной кофе, – решительно заявил Жоан.

– А вот и комиссар, – сказал лейтенант, поднимаясь. – Узнаю его походку.

Хозяин открыл Адамбергу дверь и не дал ему сказать ни слова.

– Собачья жизнь! Кто мог подумать? – проговорил он зычным голосом. – Как этот чертов убийца сумел пройти через заграждение?

– Самым простым в мире способом: при помощи почты. А ее министр запретил проверять. Наш парень отправил в Комбур письмо, и по его поручению доктора убил другой человек, но сохранив его почерк. Как будто все эти убийства совершил только он, он один, для него это очень важно. Жоан, это тоже между нами.

– Ты не шутишь? Но кто пойдет на убийство ради того, чтобы выручить другого, раз у того не получилось? – спросил Жоан, ставя на стол стаканы и бутылку медовухи. – Выпейте, вам надо согреться, у вас волосы мокрые. Вы знаете, кому он написал?

– Нам страшно повезло, его письмо приклеилось к другому, – сказал Адамберг. – Поэтому почтальон его хорошо запомнил.

– Как это возможно?

– Это возможно, когда ты используешь старые чернила, немного вязкие, а письмо в почтовом ящике отсырело. Старые чернила, которые давно нужно было выбросить.

– И кому оно было адресовано?

– Фирме «Ваш дом от А до Я». Без имени. Внутри одного конверта был второй.

Меркаде жадно выпил чашку кофе и снова сел за компьютер. Жоан поставил стакан, громко стукнув об стол.

– «Ваш дом от А до Я»? – повторил он. – Вы говорите о том огромном магазине в промзоне Комбура?

– Совершенно верно, – отозвался Меркаде, не отрываясь от экрана.

Жоан на секунду задумался, потом возбужденно воскликнул:

– Знаете, это все полностью меняет! Потому что о хозяине ходят кое-какие слухи.

– Мы пока не знаем, кто он.

– Пьер Робик, – сообщил Меркаде, продолжая стучать по клавишам.

– Эй, я за ним не поспеваю! – усмехнулся Жоан. – Вот именно, это Пьер Робик. Не буду утверждать, что слухи правдивы, но расскажу, что о нем говорят. Или думают, и не напрасно.

– Не горячись, у нас нет доказательств, что письмо было адресовано лично ему, но я полагаю, что это вполне вероятно. Расскажи, что люди говорят о Пьере Робике, – попросил Адамберг, доставая блокнот. – Ты тут все про всех знаешь. Меркаде, поскольку вы снова в строю, соберите всю существенную информацию об этом человеке.

– Он родился в Лувьеке, – начал Жоан, – потом, отучившись и получив диплом бакалавра, уехал из этой «дыры, где одни лузеры» – это его слова – и как будто испарился. Вам нужно знать вот что: когда ему было тринадцать лет, у него уже проявились задатки отморозка, и, черт возьми, он был такой не один. Однако он был «шефом». «Шефом» – в тринадцать-то лет! Это же надо так высоко себя ставить! Мелкий говнюк – вот кто он был!

– Шефом чего? Ты знаешь?

– Он возглавлял банду маленьких негодяев, не спрашивай, точно не знаю. Помню только, что у него был «зам» – господи, за кого они себя принимают? – его приятель, с которым они были неразлучны, Пьер Ле Гийю. Их называли «два Пьера». Ле Гийю тоже уехал из Лувьека. Его родители переехали туда, где потеплей, на Лазурный Берег, так что мы о нем больше не слышали. Робик все-таки время от времени писал своей матери, кажется, он работал торговым агентом на Юге, потом водителем, мойщиком тротуарной плитки. Потом в один прекрасный день, четырнадцать лет назад, он приперся сюда сразу после приезда из Америки с кучей денег. Говорили, у него несколько миллионов. Для торгового агента многовато, разве нет? Его старушка мать рассказывала всем и каждому, что его дальний-предальний родственник, уроженец Америки, завещал ему все свои деньги. Вроде Дональд, она и фамилию называла, но я не помню. Она, бедняжка, даже не была с ним знакома, с этим родственником. Здесь в это, конечно, никто не поверил. Знаем мы эти истории об американских дядюшках! Если бы наш бедный доктор еще был с нами, он бы вам рассказал, потому что знал кое-что любопытное.

– Жафре? Что он знал, Жоан? – оживился Адамберг, держа в руке карандаш.

– Что завещание американца – подделка.

– Откуда он узнал? Он тебе говорил? Что именно?

– Ну, потому что они с тем американцем были приятелями.

– Как это – приятелями?

– Так, закадычными друзьями. Чтоб вы знали, этот американец приезжал во Францию давным-давно, со своим другом. Эти америкашки увлекались старинными памятниками, древними камнями и всяким таким. У них-то такого нет, одни небоскребы. Даже если бы мне хорошо заплатили, я бы не стал в них жить. Так что наши американцы не могли пройти мимо Комбурского замка. Но тогда, как объяснил мне доктор, его приятель еще не был его приятелем, понимаете?

– Конечно. Продолжай, – подбодрил его Адамберг, продолжая что-то записывать, – ты меня заинтриговал.

– Он вдруг отключился прямо за столом, и его друг быстренько потащил его к ближайшему врачу. К Жафре. Доктор сказал, что у него «вазовагальный обморок», ничего серьезного – по мне, так он просто медовухи перебрал, – и тут этот Дональд – да, точно, я вспомнил его имя! – повеселел, стал его благодарить и сразу полюбил нашего доктора. Решил, что тот его спас. Ты же знаешь, какие они, эти американцы. У них, конечно, не такие хорошие манеры, как у нас, но они чертовски сердечные и быстро становятся твоими друзьями, даже если ты сделал для них самую малость. Дональд пригласил Жафре с женой в тот же вечер поужинать вместе. И ты знаешь, куда доктор его повел?

– Сюда, – ответил Адамберг, улыбаясь.

– Точно, – подтвердил Жоан и горделиво приосанился. – А поскольку док позвонил мне и забронировал лучший столик, я приготовил исключительный ужин, уж поверь. Хотел произвести на них впечатление, на этого Дональда и его друга, подал им самый изыск французской кухни, а не какие-нибудь хот-доги, не сомневайся.

– Могу себе представить.

– Это был невероятный ужин. Лангустины с трюфелями и все такое. Они все говорили и говорили, как будто были сто лет знакомы. Американец называл Жафре по имени, доктор тоже то и дело обращался к нему: «Дональд, Дональд». Не знаю, что они обсуждали, потому что они все время говорили по-английски, но потом доктор три дня возил их по самым красивым местам нашего края. Помнится, тогда объединили выходные с праздником, значит, это был май. Потом, когда они отправились путешествовать по другим регионам Франции, наш Жафре сильно загрустил. Однажды даже поехал вместе с женой туда к нему, и они минимум три недели жили у этого Дональда.

– Но ты не объяснил мне, почему этот Дональд по непонятной случайности оказался тем самым Дональдом, который написал завещание?

– Ах да. Никакой случайности. Этот самый Дональд рассказал Жафре, как он попал в затерянный маленький городок под названием Лувьек, от которого пришел в полный восторг, уж поверь. Перед тем как ехать во Францию, он расспросил своих знакомых, где ему стоит побывать. В том числе продавца «ягуаров», француза. Тот посоветовал ему обязательно съездить в Комбур, а еще в Лувьек, где он родился. Сказал, что ему там очень понравится. Как ты думаешь, как звали продавца автомобилей?

– Робик.

– Угадал.

– Продолжай, Жоан.

– Жафре не преминул рассказать американцу историю комбурского призрака. К его удивлению, Дональд ужасно испугался: он оказался суеверным! Он искренне верил во всякие такие штуки – в дурные предзнаменования и прочую дребедень. Например, в кошек, перебегающих дорогу с левой стороны, в то, что нельзя никуда ездить тринадцатого числа, что не следует составлять завещание, потому что накличешь смерть, – так считают очень многие. Американец, притом что он был миллионером, сказал Жафре, что ни за что на свете не станет этого делать.

– Не делать чего? Путешествовать тринадцатого числа?

– Нет, завещание писать. Жафре это точно знал, а потому, как он думал, это завещание было полным фуфлом.

– Доктор знал, что Дональд умер?

– Ну конечно, они ведь переписывались и звонили друг другу. Друг Дональда, который тогда с ним приезжал во Францию, сказал Жафре, что Дональда убили гангстеры. Доктор был потрясен, он следил за тем, как американцы расследуют это дело. А когда узнал, что Дональд завещал свои миллионы некоему Пьеру Робику, он взбесился. Он тогда мне признался: «Я не мог удержаться, Жоан».

– От чего?

– От того, чтобы сказать пару слов этому Робику. Встретив его в Комбуре вскоре после возвращения из Штатов, доктор сказал ему, что был близко знаком с Дональдом, и как ни в чем не бывало поздравил Робика с таким неплохим наследством. Потом добавил что-то вроде того, что очень удивлен, потому что его друг поклялся никогда не составлять завещания. «Вот видите, Робик, – сказал доктор, – это и правда принесло ему несчастье». Тот остолбенел. «Видел бы ты его, Жоан, – говорил мне док, – он аж позеленел». Вы ведь знаете, врачи умеют намекнуть так, что вы сразу все поймете. Ладно, не суть, но этот разговор и недоверие жителей Лувьека заставили Робика взять быка за рога: он предъявил американский официальный документ комбурскому нотариусу, тот признал его действительным, и этот тип оповестил об этом всех, кого мог, даже «Комбурский листок». Думаете, доктора это убедило? Ничуть. Нет, наверное, можно вообразить, что док сумел переубедить своего друга и тот все же составил это проклятое завещание. Сел и в тот же вечер его написал, будь оно неладно.

– Джеймисон, – перебил его Меркаде, – Дональд Джек Джеймисон.

– Это он! – воскликнул Жоан.

– Убит сразу после того, как завещание было отправлено по почте нотариусу, – продолжал Меркаде. – Гнусное преступление: все его драгоценности и деньги были похищены в ту же ночь.

– Что выяснило американское следствие? – спросил Адамберг, повернувшись к лейтенанту с таким видом, словно ждал предсказания оракула.

– Оно зашло в тупик. Злоумышленников так и не нашли. И правда, тут есть над чем поломать голову. Он завещает свои капиталы Робику, и в ту же ночь его убивают. Вот досада!

– Жоан, ты и вправду в это веришь? Что добрый Дональд передумал? – поинтересовался Адамберг, продолжая что-то писать у себя в блокноте.

– Да ты что? Лично я верю Жафре. Остальные ничего не знают ни о суеверии, ни об убийстве дальнего родственника, но если в Лувьеке воцарилось недоверие к кому-нибудь, то его уже никто не развеет, даже сам президент. Ну вот, на этих грязных деньгах Робик и построил свое предприятие в Комбуре. Даже в самом начале это была не маленькая бельевая лавочка, а большой магазин. В нем продавалась бытовая техника, привезенная из Штатов. Людям это, конечно, понравилось. Американская аппаратура, еще бы! Потом из года в год его бизнес разрастался и превратился в гигантское предприятие, о котором вам известно.

Жоан взял паузу, осушил стакан и, поморщившись, покачал головой:

– Нет, я тоже никогда не верил в эту волшебную сказку. Тем более если ее рассказывает такой тип, как Робик. О, на вид он безупречный хозяин, крупный бизнесмен. Дорогая одежда в американском стиле, как будто прямо оттуда, разноцветные галстуки, золотые часы с браслетом, сигары – все, чтобы пустить пыль в глаза. Мы в Лувьеке такое не любим, в Комбуре тоже. Чуть не забыл: его зубы. В молодости они у него были не белые, неровные, торчали вкривь и вкось. В Штатах всегда так: приезжаешь уродом, уезжаешь красавцем. Ну, красавца из Робика не получилось, но новые зубы все же привели его в божеский вид.

– Что он собой представляет?

– Я видел его всего три раза, в Ренне, в шикарных ресторанах, куда меня приглашали на дегустации. Я слышал, как он разговаривает, сидя за столиком неподалеку. Этот тип всячески подчеркивает, что его не на помойке нашли. Отвратный. Критиковал все блюда, раздавал указания, жесткий, грубый, не из тех, кто рискнет зайти в мое заведение.

– Он навещает свою мать в Лувьеке? – спросил присоединившийся к ним Маттьё.

– Куда там! Нет, его мать раз в месяц садится в автобус и едет с ним пообедать. Думаю, он ей переводит деньги, потому что она стала жить получше.

– Ты знаешь кого-нибудь в Лувьеке, кто может быть с ним знаком? Близко.

– Никого, честно, никого. Я же тебе сказал: с тех пор, как он окончил лицей, ноги его в Лувьеке не было.

– Короче, этому Робику палец в рот не клади, – подытожил Адамберг.

– Даже близко не подноси, говорю ж тебе. Это еще не все, но мне пора готовить вам обед, а вечером надо накормить кучу людей. Я вас оставлю, чтобы вы могли без меня обсудить эту сволочь.

– Жоан, куча людей к ужину уже уедет! – крикнул изо всех сил Адамберг ему вслед: Жоан, направляясь на кухню, громко запел одну из своих арий.

– Это Люлли, – объявил Вейренк, входя в трактир в сопровождении остальных оголодавших лейтенантов.

Один за другим они сели за стол, а Адамберг тем временем записал сведения, добытые Меркаде, довольно скудные, но важные. Ничего подозрительного ни в финансовых операциях, ни в бухгалтерии предприятия. Зато прошлое Робика было туманным. После отъезда из Лувьека он управлял маленьким игорным клубом в Сете, недалеко от Монпелье, но с течением времени его образ жизни стал настораживать представителей власти. Они возбудили следствие, но оно не дало убедительных результатов, только взяли под стражу двух работников клуба, обвиненных в торговле наркотиками. Робик уверял, что ничего об этом не знает, однако в картотеке он отныне числился как «подозреваемый», без дополнительной информации. Как и в Лос-Анджелесе, куда он приехал вскоре после того, как покинул Сет, и где стал управлять салоном по продаже люксовых автомобилей. Какое-то время его подозревали в торговле крадеными машинами, но следствие было закрыто за отсутствием улик.

– Если Робик постоянно занимался незаконной торговлей и другими темными делами, он умеет прятать концы в воду, – заметил Маттьё, выслушав Меркаде. – Но это нам не поможет найти в Лувьеке того, кто имеет влияние на человека подобной закваски, достаточное для того, чтобы тот ему подчинился и организовал убийство. И почему именно доктора?

– Почему? Потому что его гибель была выгодна Робику, – пояснил Адамберг. – Он ждал случая убрать эту нависшую над ним черную тучу, эту скрытую угрозу, и повесить убийство на кого-нибудь другого.

– Какую угрозу? – спросил Беррон.

Адамберг, заглядывая в блокнот, кратко изложил коллегам то, что Жоан рассказал ему о Робике, вернувшемся из Штатов богачом, о наследстве, полученном от американца по имени Дональд Джек Джеймисон – Меркаде подтвердил его слова, – об убийстве, случившемся в день составления завещания – эту информацию Меркаде тоже подтвердил, – о дружбе доктора и американского миллионера, о визите Жафре в Лос-Анджелес – это подтвердил Жоан, – об уверенности Джеймисона в том, что завещание может накликать беду, о его категорическом отказе выразить последнюю волю и о попытке Жафре его разубедить, и, наконец, о том, как доктор недвусмысленно дал понять Робику, что очень хорошо знал Джеймисона и появление завещания крайне его удивило.

– Робик позеленел, – сообщил Жоан, метавшийся между кухней и баром, – доктор так мне и сказал: он позеленел.

– Теперь совершенно понятно, почему просьба убить доктора показалась Робику такой соблазнительной, – нахмурившись, произнес Вейренк.

– Завещание кто-нибудь проверял? – с подозрением спросил Маттьё.

– Конечно. Во-первых, лос-анджелесская полиция присвоила Робику статус подозреваемого, во-вторых, Джеймисон стал жертвой ночного нападения и лишился жизни сразу же после того, как его завещание было отослано почтой нотариусу. Священный почтовый штемпель непогрешим. Американские копы не глупее нас с вами, они сложили два и два. Но завещание было признано подлинным.

– Но ведь если Жафре и Джеймисон так крепко подружились, наш доктор уж точно пытался его урезонить.

– Он так и сделал, – подтвердил Жоан. – Доку были чужды любые суеверия.

– Может, у него получилось и со временем миллионер передумал, причем по своей воле, – продолжал Маттьё. – В таком случае мотива у Робика нет и история с американцем нам совершенно неинтересна.

– Ничего подобного, она очень даже интересна! – крикнул Жоан с порога кухни. – Если бы доктор сумел убедить своего друга, разве стал бы он утверждать, что завещание – подделка? И вообще, почему Дональд вдруг отписал все свое имущество «двоюродному брату двоюродного брата»? Почему, например, не оставил его на благотворительность?

– Прежде чем волноваться по поводу Робика, я нанесу визит его секретарше, – сказал Адамберг. – У нас пока нет уверенности, что письмо было адресовано ему.

– Это правильно, – согласился Маттьё.