Глава 19
Он не заметил, как прошло время, он слушал рокот грозы. Ему нужно было успеть вовремя, точно вовремя. Он в спешке проверил свой инвентарь и кинулся бежать по улочкам. У него было два преимущества. Он умел бегать быстрее, чем обычные люди и полицейские, конечно, кроме великанши – она непобедима, нереальна, – и досконально знал все улочки и закоулки, все проходы в Лувьеке. На полпути к цели он затормозил на полном ходу. Яйцо, боже мой, он забыл яйцо! Он обругал себя, развернулся и помчался назад еще быстрее, зорко следя за тем, чтобы в проулках, куда он нырял, не появилась ни одна тень. Неподалеку прогремел гром. Он накинул свой зеленоватобронзовый плащ, опустил на лицо капюшон и спрятал в карман драгоценное яйцо. Эта тварь получит яйцо во что бы то ни стало. С какой стати она посмела вмешиваться в его дела, читать ему нотации и даже приходить ради этого к нему домой? Она заплатит по счетам, и это доставит ему несказанное удовольствие. Пустившись бежать обратно, он стал думать о ней, он ее ненавидел, представлял себе, как она корчится в адском пламени. Добежав до ее дома, он удостоверился, что напротив входа машины нет. Никого. Она еще не вернулась, но должна была вот-вот появиться, он едва не опоздал. Он давно уже разведал это место и теперь крепко прижался к стволу старого дуба ровно в девяти метрах от ее двери. Он прислушивался к шуму машин, чтобы быть готовым к ее приезду. Она всегда была пунктуальна. Она практиковала в Комбуре, но предпочитала жить в Лувьеке, куда возвращалась каждый вечер в девять двадцать пять – девять тридцать. Было девять двадцать три, и еще не стемнело. Гром рокотал все оглушительнее, на землю упали первые капли, и с каждой минутой дождь все усиливался. Мерзавка, наверное, рванет к дому во всю прыть, надо любой ценой ей помешать. Он вышел из-под дерева и сел на корточки в нескольких метрах от входа: засада так себе, но из-за потоков воды видимость была нулевая. Как только он услышал шум мотора, он медленно поднялся, не разгибая спины, чтобы наверняка поймать ее, когда она будет захлопывать дверцу. Тут-то он и нанесет удар. Дождь лил как из ведра, и, как он и рассчитывал, женщина закрыла машину и кинулась к дому, огибая капот, но он преградил ей путь и изо всех сил воткнул в нее нож. Потом ударил снова, ближе к грудине, чтобы попасть в сердце. Втыкая нож, он вспоминал их встречи, ее большую и курчавую, как у овцы, голову, несколько волосков, торчащих на подбородке, и слышал ее елейный голос, до того отвратительный, что ему хотелось убить ее на месте. Нет, он был слишком умен, в этом он тоже далеко опережал полицейских. Кипя от ярости, повторяя в уме нелепые, расслабляющие слова той, что возомнила себя врачевательницей душ, он принялся втыкать нож ей в живот, выпуская фонтаны крови, которую немедленно смывали потоки дождя. Не глупи, остановись, уходи отсюда. Он достал из кармана яйцо, вложил ей в руку и с омерзением сомкнул ее толстые короткие пальцы. Согнувшись пополам, он прокрался вдоль борта машины и скрылся в узком темном переулке сбоку от дома. На пересечении двух улочек он остановился и осмотрел полы своего плаща. К счастью, ливень все смыл и с непромокаемой ткани, и даже с лица. Кровь брызгала во все стороны, значит, в живот больше бить нельзя. Нужно держать себя в руках и действовать хладнокровно, как во время предыдущих убийств.
Маттьё следил за учителем Керуаком, который явно заметал следы, кружа по узким улочкам и переулкам, в конце концов он добрался до начала главной улицы и повернул на Тисовую. Эти предосторожности вселили надежду в комиссара. Но по той поспешности, с которой женщина в откровенном наряде открыла дверь, после того как Керуак постучал, сначала трижды, потом, после паузы, дважды, Маттьё понял, что Керуак пришел в дом свиданий. Странный пункт назначения для того, кто, по слухам, страдает импотенцией. Разве что атмосфера заведения благотворно воздействует на его чувства. Но сколько времени, черт возьми, придется ждать его под проливным дождем, промокнув до костей? Он разглядел на другой стороне улицы знаменитый огромный лувьекский тис – говорили, что ему семьсот лет, – и укрылся под его густой, непроницаемой кроной. Он снял куртку, выжал ее, потом снова надел и прислонился к стволу почтенного дерева.
Завеса дождя немного поредела, и со своего сторожевого поста комиссар заметил метрах в двадцати какую-то бесформенную массу, лежавшую перед капотом автомобиля. Мешок мусора или тело? Он быстрым шагом приблизился к находке, оглядываясь через плечо, чтобы удостовериться, что Керуак еще не выходил. На него широко открытыми неподвижными глазами смотрела женщина. Мертвая. Маттьё расстегнул ее пальто и просунул руку под одежду, чтобы прикинуть температуру тела: ее лицо и руки уже остыли под дождем. Живот был еще теплым, женщину убили только что, возможно, когда он, Маттьё, крутился в начале Тисовой улицы. Было девять часов тридцать пять минут, он опоздал всего на несколько минут, напрасно потратив время на Керуака, завернувшего в бордель. Он побежал к своему укрытию под старым тисом и позвонил Адамбергу, вызвал врача, бригаду криминалистов и судмедэксперта.
Маттьё и его коллеги в отчаянии смотрели на труп с распоротым животом. На этот раз нож поразил не только грудную клетку. Он был воткнут в живот по самую рукоятку. Доктор в непромокаемом плаще и резиновых сапогах опустился на колени рядом с телом.
– Черт побери, Катель! – воскликнул он, машинально щупая пульс.
– Кто она, доктор? – спросил Адамберг.
– Катель Менез. Мы с ней почти коллеги, я отправляю своих пациентов к ней, а она своих – ко мне.
Беррон изучил золотую табличку у двери жертвы: «Катель Менез, психиатр, психотерапевт».
– Она работает здесь?
– Четыре дня из пяти она работает в Комбуре, но жить предпочитает в Лувьеке. Она задерживается после приема – записывает свои заметки за день и просматривает карты пациентов, которые придут на следующий день. Она всегда возвращается примерно в половине десятого. Если бы не этот проклятый дождь, сосед заметил бы…
– Ничего не изменилось бы, – отрезал Адамберг. – Он застает свои жертвы врасплох и бесшумно нападает на них. Комиссар Маттьё был всего в нескольких метрах отсюда и ничего не слышал.
Они отступили, чтобы освободить место для криминалистов и судмедэксперта.
– Было много крови, – сказал медик. – Но ливень все смыл. Не сообщу вам ничего нового, если скажу, что преступление случилось совсем недавно, и на сей раз убийца дополнил свою работу семью ножевыми ранениями в область живота. И в кулаке зажато раздавленное яйцо. Я увожу ее в морг и позвоню вам, как только сфотографирую раны.
Команда полицейских в полном составе собралась в трактире, чтобы отогреться, и по их сумрачным лицам Жоан понял, что произошло очередное убийство.
– Кто? – спросил он, развешивая промокшие куртки.
– Катель Менез, – ответил Маттьё.
– Господи! Хорошая была женщина. Говорят, знающая.
– Мы тебе мешаем, у тебя клиенты.
– Я принимаю того, кого хочу. Садитесь за стол у камина, погрейтесь. Не беспокойтесь, это голландцы, они не понимают по-французски. Я приготовлю вам что-нибудь для восстановления сил, вы ведь перед выходом почти не ели.
Жоан исчез и вскоре вернулся со стопкой одеял, раздал их по кругу и подложил в камин два больших полена. Все придвинулись поближе и протянули руки к огню.
– Это подсказывает нам, что мы выбрали не тех людей. Установили слежку, но не за теми.
– Слишком рано об этом говорить, – возразил Адамберг. – У нас еще есть пятеро блохастых с железными алиби, а вы знаете, как я к этому отношусь. Из тех, кто живет один или находился в тот вечер один, четверо смотрели футбол. Пятый, тоже одинокий, вкалывал в автомастерской. И никто не может подтвердить их заявления.
Адамберг замолчал, несколько раз повторил про себя «подтвердить их заявления, заявления», пытаясь сообразить, правильно ли построил фразу. Поскольку он сомневался в своем умении говорить без ошибок, то случалось, что какое-нибудь выражение, какой-нибудь оборот ставили его в тупик. Тогда он пытался проверить, правильна ли его речь, чаще всего безуспешно. Он прогнал это ощущение, махнув рукой и подумав, что вернется к этому позже.
– С завтрашнего дня приступаем к наблюдению за пятью обладателями железных алиби, Маттьё, Беррон и Верден распределят роли.
Его взгляд остановился на Маттьё: тот сидел понурившись и не притрагиваясь к еде, с угнетенным, затравленным выражением лица, и никак не реагировал на его распоряжение. Беррон, принимавший близко к сердцу мрачное настроение шефа, схватил принесенную Жоаном бутылку, стал разливать вино, и Маттьё медленно протянул ему стакан.
– Маттьё, ты здесь абсолютно ни при чем, – горячо воскликнул Адамберг, – и пусть это тебя не гложет.
– Именно это меня и гложет.
– Ты должен был следить за Керуаком, а это был не он. И в чем же твоя вина?
– Я был в двух шагах, и это сводит меня с ума.
– Нет, ты был не так близко, как тебе кажется. Перестань изводить себя по пустякам, выпей пару стаканов и вернись в реальность. Ты находился более чем в двадцати метрах оттуда, был сильный ливень. Если бы даже ты заметил силуэт преступника, то все равно не успел бы вмешаться. Хочешь, докажу? Убийца тоже тебя не засек, иначе он немедленно сбежал бы. Видимость была нулевая. И ты наблюдал не за улицей, а за дверью, в которую вошел Керуак.
– Совершенно верно, – вмешался приободрившийся Беррон, а Верден поддержал его энергичными жестами.
– Допустим, – помолчав, согласился Маттьё и поднял голову. – По крайней мере, мы сузили круг поисков.
– На этой жертве, Катель Менез, мы не найдем блошиных укусов, – продолжал Адамберг. – При таком дожде блохи, разумеется, остались в укрытии – на самом убийце. Они боятся воды.
– Да поешьте же, наконец, – призвал их Жоан, – все остывает.
Судмедэксперт позвонил, когда они приступили к десерту.
– Тот же человек, такие же раны – я имею в виду, в области груди, – с небольшим отклонением. Конечно, не те, что нанесены в живот, там нет препятствий для ножа. Тем не менее, хотя ткани брюшины легко пронзить, одну из ран он наносил в два захода. И опережая вас, сразу скажу: блошиных укусов нет.
– Нетрудно было догадаться, доктор, при такой-то погоде.
– А, чуть не забыл: яйцо неоплодотворенное.
– Это невозможно.
– И тем не менее.
– Яйцо неоплодотворенное, – сообщил Адамберг, завершив разговор.
– Значит, версия «эмбрион – аборт» рушится? – спросил Беррон.
– Ни в коем случае. Эта женщина, психиатр, прекрасно вписывается в общую картину: она, скорее всего, помогла женщине, которая хотела сделать аборт или которую к этому принуждали. Но убийца допустил ошибку – взял не то яйцо. Я придерживаюсь прежней линии: у него есть блохи, и он фальшивый левша. Один раз он напортачил, когда много раз вонзал нож в живот, и ему пришлось повторить попытку. У него просто не получилось, потому что рука не рабочая. Он перепутал яйцо, стал тыкать ножом в живот, и это говорит о том, что он занервничал, он на взводе. Если бы он узнал, что в раздавленном яйце нет зародыша, он взбесился бы.
– А в итоге мы продвинулись не дальше, чем в самом начале, – проговорила Ретанкур. – У нас есть блохи, мы знаем, что правша прикидывается левшой, нам известен его мотив, но мы хрен знает почему не можем его взять.
– Он не закончил свою серию, Ретанкур. У него остался еще один нож. А значит, еще одно убийство. Если не поймаем его на этот раз, потеряем навсегда.
– И мы не знаем, когда он пойдет на дело, – проворчал Ноэль.
– Именно по этой причине нам нужно его подтолкнуть, чтобы он вынужден был рискнуть, вести себя по-другому. Он умен, осторожен, но такие типы обычно не могут долго себя сдерживать. Его злоба явно нарастает, он теряет самообладание, он взвинчен. Нам надо заставить его совершить промах.
– У тебя есть идея? – спросил Маттьё.
– Мы стартовали слишком плавно, взяв под наблюдение всего лишь трех человек, это моя ошибка. Мы поменяем тактику, привлечем значительные силы. Городок будет нашпигован полицейскими с вечера до поздней ночи. Мы его прижмем, загоним в угол. Если мы заблокируем его территорию, он потеряет голову. Он одержимый, и эти меры могут довести его до полного безумия, побудить к ускорению процесса без учета риска.
Маттьё покачал головой:
– Адамберг, Лувьек городок небольшой, но чтобы взять под контроль каждую улицу и каждый переулок, а их не счесть, нам понадобится никак не меньше пятидесяти человек.
– Не забудь, что операция, по моему мнению, продлится недолго.
– Даже на несколько дней я тебе смогу предоставить – на пределе возможностей – только двадцать два полицейских из Ренна и два десятка местных жандармов.
– И еще нас тут восемь, – уточнил Верден. – Итого пятьдесят человек. Получается, один полицейский на двадцать четыре жителя. Достаточно, чтобы взять под контроль Лувьек.
– Но недостаточно, чтобы закрыть Лувьек по периметру, – произнес Адамберг.
– Ты хочешь взять городок в осаду?
– На тот случай, если будущая жертва живет где-то еще.
– Понятно, – сказал Маттьё. – Если мы расставляем надежную западню, эту гипотезу отбрасывать нельзя. Но для этого нас слишком мало.
– Министерство обещало прислать мне такое подкрепление, какое понадобится, и я надеюсь его получить. Но после моего приезда появились еще две жертвы, мне завтра достанется по первое число, и подкрепление может уплыть у нас из-под носа.
– Ты забыл о виконте, – вмешался Вейренк. – Дай понять, что ему по-прежнему грозит арест, даже если это не так. Это ключевой аргумент, они не могут позволить себе потерять Шатобриана. Из тебя душу вытрясут, но подкрепление дадут. Ты сумеешь их убедить.
– С чего ты взял?
– С того, что человек, который способен усыпить стоящего на ногах ребенка, просто положив ему руку на голову, легко сумеет уломать министра.
– Берешь меня на слабо? Тебе-то весело, – улыбнувшись, возразил Адамберг. – Но министр не ребенок.
– Понятное дело. Но ты ведь что-то сделал с быком?
– С каким быком?
– Ты не помнишь? С быком папаши Изидора. Когда мы были маленькими.
– Ах да. Огромный черный зверь с белым пятном на лбу, так?
– Он самый. Высокий, мощный. Нам было лет по двенадцать-тринадцать, мы, хвастунишки, поспорили, что перебежим через поле, чтобы срезать путь. Подумаешь, он ведь пасется на другом краю, вдалеке. Мы перемахнули через ограду, помчались наискосок, пробежали метров двадцать. Он хоть и был далеко, но все равно поднял голову и не очень быстро, но решительно ринулся на нас. Мы чуть не померли со страху. Я на бегу тебе кричал, что быки плохо умеют поворачивать и что надо бежать зигзагами к ограде. Но куда там! Ты остановился как вкопанный и протянул к нему руку.
– Теперь вспомнил, – прищурившись, отозвался Адамберг и улыбнулся. – Но без подробностей.
– Все просто. Я спрятался у тебя за спиной, бык затормозил прямо перед тобой и опустил голову, мотая ею из стороны в сторону и раздувая ноздри.
– Дурной знак, – заметил Адамберг.
– А ты и с места не сдвинулся и все тянул к нему руку, раскрыв ладонь. Он дважды поднимал морду и дважды опускал ее в траву. Он смотрел на тебя своими выпуклыми глазами и шумно дышал, у него изо рта капала слюна, и у меня от страха подкосились ноги. Когда я собрался с силами и встал, бык…
– Корнель! – воскликнул Адамберг. – Его звали Корнель!
– Да, Жан-Батист, точно. Когда я решился встать, он сосредоточенно облизывал огромным фиолетовым языком твой палец, потом второй, потом всю ладонь, и с нее стекала слюна. Мы медленно отступили к ограде…
– …до которой он нас любезно проводил…
– …и выскочили на дорогу…
– …вдоль которой он шел вслед за нами. Луи, что ты хочешь сказать своей историей про быка?
– Что нам пришлют людей.
– Представим себе, что министр это сделает, будь он хоть ребенком, хоть быком. Наша восьмерка плюс еще сорок два человека Маттьё должны обеспечить контроль над Лувьеком, а порядочное количество вновь прибывших выставит посты наблюдения, заблокирует городок по периметру – мне это вовсе не улыбается, но иначе никак – и получит приказ проверять документы у всех покидающих Лувьек или прибывающих в него.
– Способ радикальный, но эффективный, – одобрила Ретанкур. – Город не просто будет кишеть полицейскими, но и все перемещения будут фиксироваться. Начнется бунт, мятеж.
– По этому поводу Данглар прислал мне цитату, – сообщил Адамберг. – Он постоянно мне их отправляет. Ага, вот она: «Бретань, край вечных мятежей и невероятных расправ».
– Красиво, – заметил Вейренк. – Он тебе написал, откуда это?
– Можно подумать, ты не знаешь Данглара. Это Александр Дюма, из… погоди… из «Регентства» 1849 года. Ты читал?
– Признаюсь, не читал.
– Вы ошибаетесь, – вмешался Жоан. – Я слышу все, что тут говорят. Люди боятся, и с каждым днем все больше. Они будут в восторге, когда почувствуют себя защищенными.
Маттьё погрузился в расчеты, потом положил калькулятор на стол.
– Чтобы надежно взять Лувьек в кольцо, – объявил он, – то есть поставить минимум одного человека на сто метров, нам понадобятся дополнительно шестьдесят два полицейских. Это немало, Адамберг.
– Без обид, – проговорил Беррон. – Вы и правда думаете, что от этого огромного количества будет толк?
– Мы устроим на него облаву на его собственном поле, – сказал Адамберг. – А ему нужно убить еще одного человека, чтобы закончить свою миссию. Рассчитывать на его терпение? Не стоит. Ведь он не будет знать, сколько продлится наблюдение и сколько ему придется ждать, чтобы приступить к последнему акту очищения. Очень трудно пережить любую внезапно возникшую неопределенность, препятствующую реализации планов. Нет, его терпению быстро придет конец. Он должен убить, он хочет убить. И чтобы удовлетворить это стремление, он придумает план и допустит ошибку, которую лучше не допускать. Если его будущая жертва живет в Лувьеке, он, даже будучи взаперти, все равно отважится на убийство. Если жертва находится за пределами Лувьека, убийца наткнется на заградительный кордон. Он будет вынужден при входе и выходе сообщать свое имя и выдаст себя.
– А если он решится убить человека средь бела дня, в Лувьеке или где-то еще? В обеденное время? После полудня? И пройти через оцепление, словно идет на работу, как обычно? – спросил Беррон. – Он ведь однажды убил, когда только начинало темнеть и было еще довольно светло.
– Нет, – отрезал Жоан, решительно тряхнув головой. – Ему кое-что необходимо: пустые улицы. Сейчас здесь далеко не только местные, туристический сезон в разгаре, улицы заполняются людьми с самого утра. Лувьек, если приглядеться, очень старое, хорошо сохранившееся историческое место, настоящий город-музей.
– Его даже собираются включить в список охраняемых памятников, – подтвердил Маттьё.
– Он этого заслуживает. – Жоан окинул взглядом знатока своды своих владений. – Туристы обычно покупают в полдень сэндвичи и едят прямо на улице. Они начинают разъезжаться в шесть – шесть тридцать. Так что днем здесь всегда ходят люди, и их немало. Для убийцы это слишком большой риск. К тому же его могут увидеть из окна. Если бы вы знали, сколько людей развлекаются тем, что часами торчат у окна, высунувшись наружу и сложив руки на подоконнике. Или сидя на стуле перед дверью и прислушиваясь к чужим разговорам. Нет-нет, – заявил он, снова тряхнув головой, – поверьте, самый благоприятный, если можно так выразиться, момент для убийства – это время ужина, когда магазины закрыты, а туристы уже отправились в свои отели. Здесь люди ужинают между половиной восьмого и девятью часами вечера. После этого улицы пустеют. Другой удобный момент наступает гораздо позже, когда убийцу защищает темнота.
– Все верно, – согласился Маттьё. – Нужно будет как можно скорее сообщить жителям об убийстве Катель Менез и об организации мер по защите. Тогда они будут проявлять усиленную бдительность, глазея в окна. Но для материала в завтрашней газете уже поздновато.
– А зачем вам газета? – поинтересовался Жоан. – Завтра утром вы погуляете там и сям и расскажете новость, и уже через час весь Лувьек будет в курсе дела.
Адамберг с озабоченным видом катал по столу пробку от бутылки.
– О чем ты задумался? – спросил Вейренк.
– Я думаю о том, правильно ли сказать: «согласно их заявлениям».
– Совершенно правильно. Но ты еще о чем-то думаешь.
– Да. О том, что завтра мне предстоит звонить помощнику министра. Министра, которому я не могу положить руку на голову, что бы ты ни говорил, Луи. Как не могу и пристально уставиться в его выпуклые глаза, протягивая к нему руку.
– Если вдуматься, – медленно проговорил Жоан, – то глаза у него и вправду довольно выпуклые.
– Верно, – подтвердил Адамберг, – только их выражение не такое, как у Корнеля.
– С каких пор у крупного рогатого скота есть выражение глаз? – осведомился Верден.
– С незапамятных времен. Оно едва заметное, умное, его не так легко уловить. Их движения тоже многое выражают. Как бы то ни было, завтра меня будут поливать, и вовсе не каплями слюны с теплого языка. Пять дней расследования, еще два трупа, и никто не взят под стражу.
– Как ты рассчитываешь выйти из положения? – спросил Вейренк. – А вдруг министр окажется не таким чутким, как Корнель?
– Дам ему выплеснуть свой гнев, потом буду говорить, не давая ему вставить ни слова, перескакивать с одного аргумента на другой и пресекать попытки меня перебить. Бегать зигзагами, по твоей методике. Заговорю его до одури. И получу шестьдесят человек. Это, как сказал Маттьё, немало и, скорее всего, нереально. При достаточной силе убеждения и доле везения завтра в конце дня в нашем распоряжении будет необходимый личный состав. И вечером мы начнем разбивать территорию на участки.
– У вас не получится, – сказал Верден. – Слишком большая и тяжелая задача. Эти типы наверху – тупые зануды. По большей части.
– У комиссара уже получалось охмурить конченых душнил, – заявила Ретанкур, соглашаясь с Вейренком, хотя и выражая это не столь изящно.
