Глава 18

Во вторник в десять часов утра у лувьекской церкви собралось очень много народа, и она не смогла вместить все пять сотен местных жителей, пришедших проводить в последний путь своего мэра, люди стояли в очереди на паперти и соседних улочках, ожидая возможности войти в храм и попрощаться с покойным. Восемь полицейских бродили в печальной толпе, прислушиваясь к разговорам, в основном о высоких достоинствах усопшего, об убийце и неспособности полиции делать свою работу. Катафалк остановился метрах в двадцати от церкви, толпа молча расступилась, и в церковь внесли гроб, накрытый государственным флагом. Цветов было столько, что они загромождали весь центральный проход вплоть до самого выхода.

Из-за большого притока людей и тесноты как в церкви, так и на кладбище похороны закончились только в час дня, и вся толпа ринулась к мэрии, заполнив ее до предела. Жоан в бешенстве топтался у двери.

– Черт! – кипятился он. – Мне не сказали, что придется кормить пятьсот человек.

– Это не ваша проблема, Жоан, – попытался успокоить его Адамберг. – Возвращайтесь в трактир и отдохните. А у нас, – обратился он к своей команде, – объявляется перерыв до вечера. Вероятно, я присоединюсь к группе наблюдения только завтра.

– Ты продолжишь следить за Маэлем? – спросил Маттьё. – Зачем?

– Из-за мимолетного испуга, промелькнувшего в его глазах, когда я заговорил с ним.

– И все?

– Все, но этого мне достаточно. У меня сложилось впечатление, что тут что-то нечисто.

– Имей в виду, что сегодня к нему приехала сестра. Она в курсе, что мэр защищал Маэля.

– Тем более. Посмотрю на них, когда они будут вместе ужинать.

– Посмотришь, когда они будут ужинать… И что тебе это даст?

– Может, что-то услышу. Сейчас, хоть еще и весна, но уже очень тепло, окно наверняка будет открыто. Они ладят?

– Как два пальца одной руки.

– Прекрасно. Дольмен, о котором ты мне говорил, Жоан, находится у дороги к маленькому мосту?

– За маленьким мостом, через два километра, не перепутай. По левую руку, мимо не пройдешь. Он великолепный, все камни стоят, ни один не завалился.

– Какого они возраста, эти дольмены?

– Очень старые.

Жоан нахмурился, чтобы легче было думать, а Адамберг тем временем сообразил, что они с Жоаном неожиданно перешли на «ты».

– Им примерно четыре тысячи лет, – снова заговорил Жоан. – Нашему три тысячи двести или около того. Так говорят.

– Значит, эти камни пропитаны временем. То, что мне надо.

– Надо для чего?

– Для чего были нужны эти дольмены? – не отвечая ему, спросил Адамберг.

– Это надгробные памятники. Иначе говоря, могилы со стоячими камнями, на которые укладывали большую плиту. Надеюсь, тебя это не смущает.

– Нисколько. Там я и полежу, наверху, на этой каменной плите, на солнышке.

– Что ты там забыл?

– Я не знаю, Жоан.

– Прояви уважение, это все-таки могила.

– Не беспокойся, бегать по плите я не собираюсь. Маттьё, я забыл сказать, – тихо проговорил он, – Одноногий – это Маэль. Никому не говори, я дал слово. Если это станет известно, его затравят.

– Маэль? Но зачем ему это?

– «Чтобы испортить людям жизнь» – так он сказал.

Адамберг тайком зашел в кафе «Аркада», купил сэндвич и бутылку сидра и направился к дольмену. По дороге внимательно наблюдал за небом. Он получил ответ Меркаде, которого не удивляли никакие вопросы комиссара: нет, белых ласточек-альбиносов не бывает, зато иногда, крайне редко, можно встретить белого дрозда. Но ласточек белого цвета точно не существует. Если Жоан ее и видел, то это могла быть молодая некрупная голубка. Впрочем, форму крыльев и особенности полета ласточки, которая режет воздух словно серпом, невозможно спутать с полетом голубки. Адамберг улыбался. Он никогда не стеснялся того, что его считают странным – хотя он не мог понять почему, – но ему нравилось встречать на своем пути какие-то еще отклонения от привычной нормы. По крайней мере, не он один витал в облаках – ласточка Жоана тоже явно была облаком. И хозяин трактира упорно витал поблизости от нее.

Вечером, наскоро поужинав в трактире, по-прежнему безлюдном, полицейские, как и накануне, разошлись по своим постам. Адамберг дошел до дома Маэля по главной улице, заглядывая в примыкающие к ней переулки. Он видел людей за столом: в этот день было бы неуместно пойти куда-то ужинать. Многие открыли окна, чтобы впустить в дом немного свежего воздуха после слишком жаркого дня. Завтра, вероятно, все траурные полотна будут убраны, и жизнь вернется в свою колею.

Адамберг с удовольствием констатировал, что Маэль, как и многие другие, оставил окно открытым. Он заканчивал ужин со своей сестрой. Комиссар видел ее только со спины: она была крепкой, как и ее брат, но гораздо меньше ростом. Они оба встали, убрали посуду со стола, потом снова сели.

– Не надо столько пить, – сказала сестра, – тебе нужно сохранять светлую голову, чтобы все мне объяснить. Все, ты слышишь, Маэль? Ведь то, о чем ты меня просишь, – это вовсе не пустяк. Повторяю: я не одобряю того, что ты сделал. Но я твоя сестра, я знаю, сколько тебе пришлось пережить, как ты страдал, и я способна понять, что ты хотел реванша, хотел испытать чувство превосходства.

– Я тебе сказал, Арвенн, мне от этого становилось легче, это придавало мне сил. Возможность смотреть свысока на этих людей, полных презрения, помогала мне держать удар. Я думал: «Если бы они только знали, эти надменные людишки!» – и гордился собой.

Адамберг просто уселся под окном, а потому не видел, как сестра накрыла ладонью руку Маэля и похлопала по ней.

– Но теперь с этим покончено, Маэль, – твердо проговорила она. – У тебя есть сила, власть, преимущество. Но ты всего этого достиг, играя в опасную игру. Ты мог уже сегодня загреметь в тюрьму.

– Ты обещаешь, что ничего не расскажешь полицейским? Ты обещаешь?

– Иначе меня бы здесь не было, Маэль. Но ты должен отдавать себе отчет в том, что с сегодняшнего вечера я становлюсь твоей сообщницей.

– Я знаю, Арвенн, и ни о чем бы тебя не попросил, если бы не риск, что они пойдут с обысками по всему Лувьеку.

– Ты в этом уверен?

– Они всегда так делают. На данный момент они остались с пустыми руками и перевернут вверх дном весь городок в поисках ножей, одежды с пятнами крови, обуви – не знаю, что еще ищут в таких случаях. И найдут мой ящик. Я не хочу его потерять, Арвенн, это все, что у меня есть, самое ценное мое достояние.

– Неси, и покончим с этим. Дети, конечно, выросли, но я все равно не хочу надолго их оставлять. Возраст всяких глупостей. Тебе не довелось в детстве такое испытать. Зато потом ты наделал кучу глупостей.

Адамберг услышал, как Маэль поднялся из-за стола и стал чем-то греметь в пристроенном к дому сарае. Наверное, там он хранил свои инструменты для работы с камнем. Спустя пять минут он вернулся.

– Надо же, ты хорошо его спрятал.

– Недостаточно хорошо для полиции, можешь не сомневаться.

Комиссар тихонько привстал, чтобы рассмотреть ящик. Он был маленький, из толстой стали, с сейфовым замком на передней стенке.

– Не начинай снова, Маэль, я не собираюсь его открывать. Завтра же утром прямиком поеду в банк и положу его в ячейку. У меня есть старая кожаная сумка, в ней он будет не так заметен. От твоего ящика за километр несет деньгами!

– Это да. Тебе я могу сказать, сколько там: сто шестьдесят три тысячи евро.

– Нечего сказать, хорошо поработал.

– Мог бы еще больше набрать, но я не связывался с жуликами крупного масштаба. Слишком опасные люди. О таких типах и их махинациях я отчитывался своему шефу. Нет, я выбирал более скромных и более сговорчивых клиентов.

– Какой процент ты брал, чтобы скрыть их делишки?

– Двадцать процентов.

– И сколько времени ты этим занимался?

– Двадцать два года. Потихоньку. Но если вдуматься, они обычные воры. Я всего-навсего крал у воров. Как Робин Гуд.

– Маэль, раз это помогало тебе жить, то я не буду читать тебе мораль. Но теперь с этим покончено. Не хочу видеть тебя за решеткой и сама не хочу туда попасть за укрывательство краденого.

– Не краденого. Полученного путем шантажа.

– Плюс сокрытие мошенничества с налогами.

– С завтрашнего дня с этим покончено. Клянусь твоей жизнью и жизнью твоих детей. Не знаю, как мне благодарить тебя за помощь.

– Прекратить свои фокусы. Мне пора ехать, Маэль.

– Веди машину аккуратно. Будет глупо, если полицейские тебя задержат.

Пока Арвенн вставала, Адамберг вернулся в свое укрытие за колонной. Он видел, как она кладет ящик в багажник, накрывает его куском брезента и захлопывает дверцу. Маэль смотрел вслед сестре, потом вернулся в дом и на сей раз включил телевизор. Накануне вечером, когда он метался туда-сюда, он, видимо, собирал деньги, спрятанные в разных местах, и складывал их в ящик, чтобы отдать сестре.

Было всего пять минут десятого, и комиссар медленно пошел по главной улице назад к трактиру. Значит, он не ошибся. Двадцать два года Маэль вел тайное сражение с отвергавшими его людьми, потихоньку собирая свое маленькое богатство, которое, как он считал, возвышало его над остальными. Внутри Адамберга шла борьба между полицейским комиссаром и обычным человеком. Арвенн была права по всем статьям: Маэль виновен в шантаже и сокрытии незаконно полученных доходов, за это ему полагается срок. Он мог немедленно запустить механизм правосудия: в этом и состояла его роль, более того – обязанность. Но страница была перевернута. К тому же Маэль был не так уж неправ: он обворовывал состоятельных жуликов и, по сути, просто заставлял их авансом платить дань. К тому моменту, когда он толкнул дверь в трактир, дилемма разрешилась сама собой, и он поставил на ней крест. На это не потребовалось много времени.

– Я только что решил один вопрос, – сообщил он Жоану, садясь на табурет у барной стойки. – Налей мне, пожалуйста, яблочной медовухи.

– Вопрос с убийцей?

– Нет. Странно, я так быстро привык к медовухе.

– Потому что она из меда и отдает цветами.

Адамберг проверил свой телефон. Девять тринадцать, никаких вестей от полицейских.

– Ничего, все еще ничего.

– Наверное, еще слишком рано, – заметил Жоан. – К тому же погода меняется, собирается гроза, после такой-то жары. Видел молнию вдалеке? – Жоан замолчал и стал считать на пальцах: – Раз, два, три, четыре, пять, шесть. Шесть. Гроза километрах в двух от нас, и она приближается. Она помешает убийце, вот увидишь.

– Что ты считаешь на пальцах?

– А ты сам так не делаешь? Я считаю секунды между вспышкой молнии и первым звуком грома. Шесть – значит, между нами и громом два километра. Понимаешь?

– Верю.

– Конечно, все зависит от направления ветра, – добавил Жоан и поднял руки в знак покорности судьбе.