Глава 15

На следующий день полицейские встретились в обеденный час в шумном зале трактира. Их стол был сервирован, и Жоан уже нес им закуску – крем из артишоков, рецепт которого нашептал им на ухо. Он поставил около тарелки Ретанкур небольшой стакан с букетиком фиалок, которые сам собрал для нее рано утром. Меркаде, проспавший одиннадцать часов кряду, был готов к трудовому дню.

– Терпеть не могу артишоки, – тихо сообщил Ноэль.

– Попробуйте для начала крем Жоана, потом будете говорить, что на свете нет ничего вкуснее артишоков, – сказал Верден.

– Беррон, подведешь итог опросов? – спросил Маттьё.

– Да, все готово, – ответил лейтенант, доставая из кармана листок бумаги, а Меркаде тем временем поставил перед собой компьютер. – Я начал с Кристена Ле Ру, сантехника, поместившего сына в интернат. Его не обрадовало, что воскресным утром к нему заявился полицейский, и настроение у него было хуже некуда. Я хорошо представляю себе, как такой тип может колотить своего сына ни за что ни про что. Впрочем, паренька дома не было, видимо, предпочел пойти куда-нибудь с матерью. Если среди этих восьмерых есть убийца, то Ле Ру явно попадает в начало списка: во-первых, – сказал Беррон, поглядывая на Меркаде, который печатал одной рукой и ел другой, – у него на подбородке и верхней губе красные пятна. Во-вторых, у него сомнительное алиби: в прошлую среду к ним на ужин пришли друзья, семейная пара, но к девяти часам он так напился, что ему пришлось пойти прогуляться, чтобы протрезветь. Я сразу понял, что жена на него все еще злится, и именно от нее я узнал, когда выходил ее муж: его не было полчаса, с девяти пятнадцати до девяти сорока пяти. От их дома до магазина Анаэль девять минут пешком, я подсчитал. Все сходится: времени было достаточно, чтобы проследить, когда она выйдет, убить ее и упаковать перчатки. И еще одна неприятная для него деталь: его гости, супруги, которых я навестил, были удивлены, когда он вернулся свежий как огурчик и прямой как струна. Особенно это потрясло мужа, более привычного к пьянкам. Или Ле Ру быстро приходит в форму, или после убийства он забыл, что нужно по-прежнему изображать пьяного.

– А какого он мнения о Шатобриане?

– Никакого. Он его почти не знает, а его знаменитого предка и подавно: как он сказал, плевать он на него хотел.

– Записано. И отмечено красным, – объявил Меркаде.

– У учителя, Эрве Керуака, тоже положение не из лучших, – продолжал Беррон. – Вас это, конечно, удивит, но у него под едва отросшими волосками на верхней губе заметно небольшое раздражение. Разглядеть подбородок я не смог, на нем щетины оказалось побольше, примерно как у Бриана. Он собирался на мессу и, видимо морально готовясь к ней, говорил со мной елейным голосом, как кюре. Полная противоположность сердитому Козику. Если мы ищем мотив для слепой ярости – а мы ведь его и ищем, так? – то он есть: от одной кумушки из компании Серпантен я узнал, что ходит слух, будто бы Керуак бесплоден, чем и объясняются его неудачи с женщинами. Другие говорят, что он импотент, впрочем, мы это подробно не обсуждали. Все та же кумушка, болтливая, как гусыня, поведала мне, что, разочарованный крахом своих надежд на любовь, он полностью посвятил себя школе и научным исследованиям. Как вы думаете, кто, среди прочих, стал предметом его исследований?

– Шатобриан, – ответил Адамберг.

– Да. У него в гостиной на самом видном месте висит его портрет. Помимо того, что у него раздражение на губе, алиби его тоже оставляет желать лучшего. По его словам, он до десяти часов вечера проверял письменные работы учеников. Но его соседка, которая выносила мусор, уверяет, что в девять тридцать ни одно окно у него не было освещено. Она встретила на улице подругу, они проговорили минут двадцать, но не видели, чтобы Керуак вернулся домой.

– Она уверена, что это был тот самый вечер?

– Уверена. Перерабатываемые отходы люди выносят по средам.

– Отмечено красным, – снова сказал Меркаде.

– Что он за тип? – спросил Адамберг.

– Раздражительный, с большими залысинами, не красавец, но с приятной улыбкой. Затем я навестил Клоарека, тот смотрел матч и сообщил мне счет.

– Это ничего не стоит, – возразил Адамберг. – Если бы Франция выиграла, по всему Лувьеку ревели бы автомобильные гудки.

– Но он знал, что гол был забит в самом конце дополнительного времени. Впрочем, на следующий день об этом с раннего утра рассказывали в теленовостях.

– Алиби есть, но спорное, – согласился Адамберг. – При наличии розеточного таймера можно включить и выключить телевизор и свет в любой комнате, когда это необходимо. Значит, этот случай вызывает сомнения. Это относится ко всем тем, кто будет ссылаться на трансляцию матча.

– Судя по записям Вердена и комиссара Маттьё, это относится также к Козику, Бриану и Ле Биану. Жена Козика ушла на свою ночную вахту, как обычно, в восемь сорок. Бриан сидел дома в одиночестве, а жена Ле Биана ушла ужинать к своей матери.

– Такой шанс! Его словно подали на блюдечке с голубой каемочкой, – задумчиво произнес Маттьё.

– Напротив всех четверых ставим знак вопроса, – подытожил Меркаде.

– Но ни один из четверых не настроен враждебно к Шатобриану, – заметил Беррон. – Если верить их словам.

– Добавим к этому сильные подозрения относительно бакалейщика Корантена Ле Таллека, – сказал Маттьё, потянувшись рукой к карману Адамберга; тот без слов понял просьбу и дал ему сигарету, Маттьё тут же зажег ее от одной из свечей, которые Жоан расставил там и сям, чтобы посетители не забывали, что его трактир появился во времена Средневековья. – Его случай довольно щекотливый. Он человек открытый, подвижный, жизнерадостный, о Шатобриане говорит только хорошее и очень им гордится. В среду вечером, пожурив своего продавца за то, что тот оставил яблоки валяться на дне ящика и они засохли – впрочем, хозяин не сильно рассердился, уточнил продавец, – Ле Таллек отправился в Комбур поиграть в казино, где регулярно оставлял немалые деньги. Продавец, убирая сморщенные яблоки, слышал, как хозяин завел машину и уехал незадолго до девяти часов вечера. Он не ждал Ле Таллека раньше одиннадцати и не слишком торопился. «Но хозяин, – сообщил продавец, – вернулся меньше чем через час, и я поспешил выбросить все испорченные яблоки. Получается, сколько он там был, в этом казино? Самое большее пятнадцать минут! Он не успел бы сыграть даже партию в покер – а смысл? Он сказал мне, что за одним из столов сидел „адвокат, этот старый хмырь“, и ему не хотелось с ним встречаться».

– Это означает, что он мог пробыть в казино минут пять, – сказал Адамберг, – просто чтобы обеспечить себе алиби, потом вернуться и убить Анаэль: времени у него было достаточно. Итак, у нас трое парней, отмеченных красным. Кто последний из наших блохастых?

– Альбан Ранну, – ответил Верден. – Дома его не оказалось, он в поте лица трудился у себя в автомастерской, ворча что-то себе под нос. Мой вопрос о том, как он провел вечер среды, привел его в бешенство. Он уже давно возится с «этой проклятой тачкой», день за днем, включая воскресенье, и по вечерам тоже. Ему надо доделать ее к завтрашнему дню, ему хорошо доплатят, если он сдаст ее под ключ, в полном порядке и точно в срок. Я попытался его умаслить, спросил о неполадках, а он ответил: «Да вся эта тачка, черт бы ее побрал, – сплошная неполадка! Ей больше двадцати лет, этой развалюхе, и держат ее на улице, так что можете себе представить, сколько с ней возни!» Он, конечно, мог выставить время на таймере, чтобы включить свет, но, честно говоря, мне показалось, что ему можно верить.

– Ни мотива, ни прямых улик – и так у всех, – вздохнул Маттьё. – Но трое помечены красным, четверо в непонятной ситуации, разве что Ранну вне подозрений.

– У Керуака может быть мотив, – предположил Беррон. – Он одинок, обижен на жизнь, чувствует себя неполноценным, униженным, а потому мог взбунтоваться и, пожелав отыграться, начать убивать.

– Я должен все это обдумать, – подвел итог Адамберг, встал из-за стола и спрятал блокнот в карман старой черной куртки.

Все, кто был знаком с Адамбергом, знали, что для него «обдумывать» означало не сидеть за столом, подперев голову рукой, а медленно гулять и позволять разнообразным мыслям, не сортируя их, плавать наперегонки, сталкиваться, сбиваться в кучу и рассеиваться в ритме его неспешного шага – словом, делать что им вздумается. Как и любой полицейский, он, разумеется, запоминал все факты и свидетельства. Иногда их оказывалось достаточно, чтобы определить виновного и закончить дело. Такой была история с убийством пяти девушек, и хотя факты долго упрямились, именно материальная улика вывела на преступника. Но когда прикладные элементы упорно сопротивлялись и не желали указывать на конкретного человека, выбора не было, и оставалось только погрузиться в мир свободных фантазий и связанных с ними разрозненных мыслей, зарывшихся в ил, и заставить их всплыть на поверхность, ускорить их рождение. Другого способа он не знал.

«Сердечный», «открытый», «доброжелательный». Ему казалось, он никогда не слышал, чтобы эти слова так много раз повторяли за такое короткое время. Жоан, например, проявил сердечность, преподнеся Ретанкур букетик фиалок. Боже мой, где убийца мог спрятать перчатки? И пластиковые пакеты, которыми обматывал обувь? На следующий день после убийства Гаэля Маттьё и его люди задержали мусоровозы и обыскали пятьдесят ближайших общественных помоек, но все напрасно. Наверное, этот тип спрятал перчатки и пакеты в карманы и отмыл, вернувшись домой. А может, он обматывает рукоятку ножа тряпкой и потом сжигает ее.

В начале девятого, совершив длительную прогулку без всякого толка и отдохнув на берегу реки, где он снова держал ноги в воде, Адамберг двинулся к трактиру и услышал гул голосов, который усиливался по мере приближения к заведению Жоана. Комиссар резко остановился. Он совершенно забыл, что в тот день в трактире праздновался день рождения хозяина. Жоан устроил частную вечеринку и пригласил шестьдесят гостей – столько вмещал зал. Адамберг не позаботился о подарке, он не знал почти никого из приглашенных и вообще старался избегать подобных мероприятий, шумных и многолюдных, где гости, собравшись густой толпой, обмениваются сто раз повторенными, заученными словами, сдобренными алкоголем. Эти бурные шумные вечеринки неизвестно почему навевали на него тоску. Им овладело желание сбежать – он нередко так и делал, – но он не мог так поступить с Жоаном. Сейчас он войдет в трактир, поприветствует хозяина, так чтобы люди заметили его присутствие, потом снова пойдет бродить и будет время от времени возвращаться на праздник.

На тротуаре и на мостовой перед рестораном толпилось множество людей, и невозможно было разобрать ни слова. Адамберг проскользнул в зал, где пахло потом и спиртным, ему удалось привлечь к себе внимание Жоана, и он бодро ему помахал. Выполнив свой долг, он протиснулся между гостями и снова отправился гулять по старым улочкам, более пустынным, чем обычно, по случаю праздника. Он подумал о своем ежике: этим утром ветеринар сообщила, что он вне опасности. Адамберг улыбнулся при мысли, что его зверек через неделю вернется на свою территорию. Он повернул на улицу Кривого Дерева и издалека заметил, что на тротуаре лежит что-то большое и тяжелое. Вряд ли кто-то так быстро успел напиться в стельку, сообразил он и помчался к лежащему на спине человеку. Потрясенный и подавленный, Адамберг опустился на колени и пощупал пульс. Потом позвонил Маттьё, Беррону, Ноэлю и остальным, но в адском шуме проклятой вечеринки никто не услышал звонков телефона.

– Доктор сейчас будет, держитесь, – сказал он.

Раненый с видимым усилием попытался говорить, и Адамберг включил на мобильнике режим диктофона.

– Негодяй, обманщик, лжец… Это был не… Это был тот… Это был… бриан… Предупредите доктора… Скорей…

– Он уже идет, – заверил Адамберг, оставил раненого и побежал в трактир.

Ворвавшись в зал, он растолкал гостей, устремился к Маттьё, но по пути ему попался доктор Жафре.

– Поспешите, доктор, – задыхаясь, крикнул Адамберг. – Очередная жертва, улица Кривого Дерева. Он еще может говорить, он требует вас. Маттьё, следуй за мной, мы уходим. Ретанкур, – позвал он, прокладывая себе дорогу, – соберите наших ребят, немедленно перекройте оба выхода из трактира, вызовите криминалистов, составьте полный список гостей. Вейренк и Ноэль, блокируйте улицу и тщательно ее прочешите.

– Какую улицу? – спросил Вейренк, стараясь перекричать оглушительный шум.

– Улицу Кривого Дерева! Скорей!

Когда Адамберг и Маттьё подбежали к раненому, доктор уже сидел на корточках рядом с ним.

– Это же мэр, Маттьё, это мэр! – вскричал Адамберг. – Нож «Ферран». Серебряные заклепки.

– Все кончено, – произнес врач, поднимаясь на ноги. – Господи, это мэр, поверить не могу, что он убил мэра.

– Который час? – спросил Адамберг.

– Двадцать часов сорок минут, – ответил Маттьё.

– Когда я в десять минут восьмого пришел на праздник, он был уже там, – сказал врач. – Он произносил короткую речь.

– Вы заметили, когда он ушел?

– Ну… Мне позвонили в… секундочку, сейчас посмотрю, во сколько. Ровно в восемь пятнадцать. Ничего не было слышно, потому что Жоан пел одну из своих любимых песен. Я отошел к двери и проговорил десять минут, и в этот момент мэр махнул мне на прощанье и ушел. Значит, он вышел из трактира примерно в восемь двадцать пять.

– Вы не видели, не последовал ли кто-то за ним?

– Нет, прямо за порогом стояла целая толпа, и я вернулся в зал.

– Маттьё, спроси у наших агентов, не видели ли они, кто выходил из трактира в восемь двадцать пять.

– Секундочку, – снова проговорил врач. – Здесь у нас кое-что необычное. Мне кажется, это яйцо, – сказал он, указывая на руку мертвеца.

– Как это – яйцо? – растерянно произнес Маттьё.

– Так, яйцо. Вы не знаете? Это такая штука, которую снесла курица. Сфотографируйте его кулак, потом я разожму его пальцы.

Адамберг сделал несколько снимков, и доктор осторожно раскрыл ладонь мэра.

– Никаких сомнений, – констатировал он. – Это на самом деле яйцо.

– Вы хотите сказать, что убийца вложил ему в руку яйцо, потом раздавил его, сжав его кулак?

– По-моему, это очевидно. С трудом могу представить себе, чтобы мэр пришел на день рождения Жоана с яйцом в руке, чтобы ради развлечения швырнуть его о стену. Извините, – произнес он. – Я на взводе. Мэр был мне близким другом.

Ретанкур и Ноэль исследовали каждый закоулок, где мог бы устроить засаду убийца, и с пустыми руками вернулись к своим коллегам в трактир, чтобы помочь с опросами. Адамберг и Маттьё подождали, пока уедут фотографы, тело погрузят в скорую и увезут в Комбур, потом медленным шагом направились в трактир.

– Яйцо. Яйцо, – повторял Маттьё. – Он над нами издевается?

– Нет, он становится все более уверенным в себе. Ведет игру и повышает ставки. Но, повышая ставки, он нас направляет.

– Куда? Яйцо. «Убить в зародыше»? Мэр замял какое-то дело?

– Не думаю, что смысл такой. Я заснял мэра, когда он был еще жив. Он говорил.

– Ты запомнил его слова?

– Я сделал лучше. Я их записал. Сейчас дам вам всем послушать. Приготовься, тебе это не понравится.

Спустя полтора часа примерно шестьдесят гостей были отпущены восвояси, но ни один из них в суматохе не заметил, кто выходил из трактира или входил в него и в котором часу. Двое из подозреваемых присутствовали на вечеринке – сантехник Ле Ру и учитель Керуак. Это все, что удалось узнать. Попросту говоря, ничего. Восемь полицейских уселись вокруг общего стола, молчаливые, оглушенные, и подавленный Жоан подал им домашнюю винную настойку.

– Боже мой, комиссар, он убил мэра! Он посмел убить мэра!

– Он набирает силу, Жоан. Он уже ничего не боится.

– Не думаю, что мы будем пить, Жоан, – сказал Маттьё.

– Надо выпить, почтить его память, – отчеканил хозяин.

– Тогда поднимем стаканы и выпьем вместе, до дна, – согласился Маттьё. – Адамберг, – сказал он, со стуком опустив стопку на стол, – у тебя ведь есть запись последних слов мэра.

– Я тебя предупредил, – заметил Адамберг, кладя телефон на середину стола, и сидевшие за ним полицейские сгрудились вокруг аппарата. – Тебе это не понравится.

– Господи, да включи же наконец запись! – нетерпеливо воскликнул Маттьё.

Адамберг нажал на кнопку, и послышался голос убитого мэра, громкий и твердый: «Негодяй, обманщик, лжец… Это был не… Это был тот… Это был… бриан… Предупредите доктора… Скорей…»

Полицейские вздрогнули, потом лихорадочно задвигались, зашептались, раздались восклицания, и побледневший Маттьё поднял руку, призывая к спокойствию. Он жестом попросил коллегу снова включить запись и в гробовом молчании трижды прослушал ее, стиснув зубы. Потом поднял голову.

– Тут и говорить нечего, – медленно произнес он бесстрастным голосом. – Шатобриан попался, хочет этого министр или нет. «Это был… бриан». Мэр прямо указывает на него. Можешь больше не стараться, Адамберг, и не устраивать охоту на блох, тебе не удастся вытащить его.

– Не будь так в этом уверен. Ваше вино великолепно, Жоан, спасибо вам.

– Как ты можешь рассуждать о вине! – внезапно суровым голосом отчеканил Маттьё. – Мы облажались, Лувьек в трауре, Норбера вот-вот упекут за решетку, а ты рассуждаешь о вине – и пусть все летит ко всем чертям! Тебя сам министр прислал сюда из Парижа творить чудеса, а ты только и можешь, что рассуждать о вине!

Адамберг немного помолчал. Воинственное настроение Маттьё передалось всей команде – за исключением Ретанкур и Вейренка, которых это как будто вовсе не волновало, – и это не предвещало ничего хорошего. Адамберг окинул коллегу спокойным взглядом.

– От чокнутых не стоит ожидать чудес, – тихо сказал он.

– Тогда зачем ты сюда приехал? – воскликнул Маттьё, резко вскочив с места.

– Такое с ним бывает, – прошептал Беррон, в то время как Маттьё метался по залу из стороны в сторону. – Не принимайте на свой счет, комиссар, это скоро пройдет.

– Разумеется, я принимаю это на свой счет, – громко проговорил Адамберг с едва заметной улыбкой. – Вообще-то он прав. Норбер, похоже, оказался в щекотливом положении.

– В «щекотливом положении»? – рявкнул Маттьё, подскочив к столу. – Вот, оказывается, что ты об этом думаешь! В то время как Норбер влип по самую макушку и ему конец! И нам всем вместе с ним!

– Ты забыл про яйцо, – заметил Адамберг, вытащил из кармана мятую сигарету и зажег ее от огонька свечи.

– Да плевать мне на это яйцо! – взвился Маттьё.

– Что ж, а мне нет. Я только о нем и думаю.

– А я и думать не хочу! Мэр обвинил Шатобриана. Шатобриан – обманщик. Шатобриан – негодяй, лжец, и от этого никуда не деться!

– Запросто. Всем известно про яйцо?

– Да. И все согласны со мной. Никто не знает, что делать с этим твоим проклятым яйцом. Кажется, кроме Ретанкур.

– Это не мое проклятое яйцо, – все так же невозмутимо возразил Адамбер. – Это наше общее проклятое яйцо. Поступай как хочешь, уходи или оставайся, но лично я еще не закончил. И если ты дашь мне еще немного времени, я бы хотел показать всем видео смерти мэра на экране побольше. Меркаде, вы сделали то, о чем я вас просил?

– Все готово, комиссар, – ответил Меркаде, поставив на стол свой компьютер.

– Картинка четкая? Небо было облачным, и уже начинало темнеть.

– Картинка отличная, я ее немного подсветил. И укрупнил лицо.

– Спасибо, лейтенант. Поставьте свою технику на середину стола, а вы все, – он обвел взглядом лица полицейских, потрясенных агрессивным поведением Маттьё, – сядьте поближе друг к другу, чтобы всем было хорошо видно. Я специально попросил Меркаде увеличить картинку и поработать над четкостью, чтобы вы могли самым внимательным образом проследить за движениями губ мэра, когда он произносит «бриан». У себя в записной книжке я пометил: бриан/ брион, потому что не был уверен, правильно ли все расслышал. Но сначала…

– Мы все прекрасно расслышали: он сказал «бриан», – отрезал взбешенный Маттьё.

– Но сначала, – продолжал Адамберг, не отвечая на реплику коллеги, – несколько раз подряд повторите молча, про себя, «бриан» и «брион», сосредоточившись на том, как двигаются ваши губы. Оказывается, что по-разному. Не спешите. Готовы? – спросил он после небольшой паузы, во время которой агенты послушно выполняли заданное упражнение. – Прекрасно. Меркаде, включайте запись.

В тишине вновь раздался голос мэра, и все взгляды сосредоточились на его губах: «Негодяй, обманщик, лжец… Это был не… Это был тот… Это был… бриан… Предупредите доктора… Скорей…»

– Можно еще раз? – попросил Беррон.

– Столько раз, сколько будет нужно, – отозвался Адамберг и заметил, что Маттьё, по-прежнему стоявший скрестив руки на груди, переместился поближе и немного наклонился к экрану. – Лейтенант, давайте снова.

Видео просмотрели еще два раза, затем Меркаде опустил крышку ноутбука.

– Ну, что скажете? – спросил Адамберг.

– Он сказал «брион», – облегченно вздохнув, произнес Маттьё, и остальные одобрительно загудели.

– Точно не «бриан», – отрезала Ретанкур. – Движения губ были хорошо различимы.

– Это было ясно с самого начала, – подхватил Вейренк.

– Из-за яйца, – подытожил Адамберг.

– Конечно.

– Лучше было убедиться в этом, нужно было проследить за губами, а еще лучше – проследить ввосьмером. Итак, мы сошлись на том, что мэр не произносил имени Шатобриана. Кроме того, он сказал: «Это был тот…», а потом «Это был… бриан». Стал бы он говорить: «Это был тот Шатобриан»? Конечно нет.

– Нет, – повторил Маттьё осипшим голосом, не зная, как все отыграть назад, чтобы не было этой вспышки гнева и яростных обвинений, которыми он осыпал своего коллегу, опорочив его перед всеми. Притом что Адамберг был прав.

Единственное, что он смог сделать, – это молча вернуться на свое место, за стол. Он все испортил и до того на себя злился, что даже забыл про убийство. К чему слова? Как бы он ни извинялся, Адамберг все равно его не простит. В этом он ошибался. Комиссар снова порылся в кармане и достал сигарету, такую же мятую, как предыдущая, и заботливо расправил ее, медленно разглаживая пальцами. Потом повернулся к Маттьё и, уставившись на него непривычно пронзительным взглядом, протянул ему сигарету и поднес горящую свечу. Маттьё выдержал его взгляд, медленно кивнул и зажег сигарету. Все было сказано, и Маттьё почувствовал, как его тело расслабляется, а в сознании зреет восхищение. Мог бы он сам так поступить? Он в этом сильно сомневался.

– Жоан, если еще не слишком поздно, я бы поужинал, – сказал Адамберг, и Жоан мигом умчался на кухню.

– До меня по-прежнему не доходит, что означает эта история с яйцом, – нахмурившись, проворчал Беррон.

– Само по себе яйцо не имело никакого смысла до тех пор, пока ситуация не изменилась, – ответил Адамберг, – теперь мы знаем, что он сказал «брион».

– Он хотел сказать «эмбрион»! – внезапно воскликнул Верден.

– Так оно и есть, Верден.

Жоан принес блюда и тарелки: еды у него осталось столько, что можно было накормить человек двадцать. Он подготовил к празднику поистине королевский буфет, и полицейские с аппетитом накинулись на угощение. Меркаде попросил двойной кофе.

– Теперь остается всего лишь понять, почему он раздавил эмбрион в руке мэра, – проговорил Ноэль с набитым ртом.

– Возможно, этот уничтоженный эмбрион указывает на аборт. Что еще это может быть? – предположил Адамберг.

– Ничего, – согласилась Ретанкур. – Это действительно значит «аборт».

– Наконец у нас появилась ниточка, потянув за которую мы определим мотивы убийцы, – сказал Верден. – Дело об аборте.

– Но о каком? – спросил Адамберг. – Легальном? Подпольном? Об одном? Или нескольких? Или о самом принципе вообще? В любом случае это дело непосредственно касается убийцы, это совершенно точно. Предположим, что он лишился будущего ребенка, плода, зародыша, но почему тогда его ярость привела к убийству именно этих людей – Гаэля, Анаэль и мэра? Потому что они намеренно «раздавили» этот эмбрион? Если он потерял ребенка, которого ждал, и до сих пор от этого не оправился, его гнев мог обрушиться на тех, кто намеренно пошел на аборт, – на мужчину, заставившего женщину избавиться от ребенка, на женщину, самостоятельно на это решившуюся. Можно представить себе, чтобы мэр или Гаэль сделали женщине ребенка и сохранили это в тайне? Почему нет? Удивительно, что мэр употребил именно слово «эмбрион», а не «плод», или «зародыш», или «ребенок». Возможно, в этом есть какой-то смысл.

Неспешно жуя, Адамберг наблюдал за Берроном: лицо у него съежилось, он сгорбился. Может, он был против абортов, или эта тема просто ему не нравилась.

– Это позволяет предположить, что аборты были подпольными, – заметил Вейренк.

– Точно, – согласился Меркаде. – Представим себе, что у мэра была связь, по-видимому тайная, и его подруга забеременела. Он прекрасно понимал, что об этом скоро догадаются, всё разнюхают, и по Лувьеку поползут сплетни. Визит к врачу и пребывание в клинике увеличат вероятность того, что правда выйдет наружу. В случае с мэром легальный аборт обернулся бы скандалом.

– А Гаэль? – обратился Адамберг к Маттьё. – Ты мне говорил, что он женат.

– Да. Я его жену не знаю, но, по словам Жоана, она очень мила и по-прежнему красива. Однако это не помешало Гаэлю завести любовницу.

– Притом что денежки-то принадлежат его жене, – вмешался в разговор Жоан. – Она их унаследовала от отца. Чем и объясняется тот факт, что, с учетом моих особенных тарифов, Гаэль мог себе позволить так часто здесь ужинать – ужинать и пить. И не только сидр. Поэтому аборт, сделанный в открытую, для него был совершенно исключен, вы же понимаете. Его любовница должна была сама, как говорится, уладить неприятности.

– Жоан, мы без стеснения говорим всё при вас, – повернулся к нему Адамберг. – Маттьё сказал, что вы могила. Наш уговор все еще в силе? История о яйце не просочится наружу?

– Ни об одном осколке скорлупы.

– Спасибо, Жоан. А вы, случайно, не знаете тех, кто… улаживает неприятности?

– Я съела бы еще порцию вашего кроличьего паштета, – сказала Ретанкур.

– Уже несу, Виолетта. Которые улаживают неприятности? Ходят слухи, что их немало, они есть и здесь, и в Сен-Жильдасе, и в Комбуре. Но мне не хотелось бы сообщать имена, поскольку я ни в чем не уверен.

– Можно начать с визита к Гвенаэль, – предложил Вейренк. – Может, ее кузина сделала аборт, когда была совсем юной и еще жила у тетки.

– Но все это никак не объясняет первые слова мэра: «Негодяй, обманщик, лжец», – задумчиво произнес Адамберг. – О ком он говорил? Конечно же, об убийце. Который много лет водил за нос весь Лувьек. Но каким образом? Жил под чужим именем? Зачем? Чтобы избежать наказания за преступление, совершенное в другом месте?

– Может, он укокошил девушку, которая избавилась от ребенка, его ребенка, – предположила Ретанкур. – Потом ушел в закат, а затем снова появился в Лувьеке, но уже под другим именем.

– И с другим лицом? – с сомнением отозвался Адамберг. – Чужое имя лица не изменит. Меркаде, это огромная работа, но поищите в картотеке, может, найдете подходящего человека, здесь или в ближайших окрестностях. Мужчину, которому сейчас в районе пятидесяти лет.

Criminalmente: La criminología como ciencia «женщина», «аборт», «подпольный», «департамент Иль и Вилен». Вряд ли такие параметры поиска можно считать точными.

– Постарайтесь, лейтенант, а если это невозможно, бросьте.

– Кстати, о тех, кто помогает уладить неприятности, – произнес Маттьё. – Я уверен, что Серпантен есть что нам об этом рассказать. Но как заставить ее говорить? Это запретная тема.

Адамберг при первом же сигнале схватил свой телефон и дал понять коллегам, что звонит судмедэксперт. Он включил громкую связь.

– Похоже, этот тип умеет убивать лишь одним-единственным способом. Траектория удара та же самая, с легким отклонением, нож идет вниз, с досылом, до самой рукоятки. Фальшивый левша, как и раньше.

– Доктор, вы осмотрели яйцо?

– Нет, должен признаться, не осмотрел.

– Вы можете изучить желток и сказать мне, оплодотворено ли оно?

– Дайте минутку. Да, – ответил он, возвращаясь к разговору. – Эмбрион есть.

– А укусы блох?

Все услышали, как доктор тяжко вздохнул.

– Целых пять, комиссар, у основания шеи. Все свежие.

– Вероятно, убийца просмотрел яйцо на свет, прежде чем его выбрать. Ему не нужно было яйцо без зародыша.

– Нет, это не работает, – признался Меркаде. – «Убийство», «женщина», «аборт», «подпольный» – в Бретани это ничего не дает.

– И последнее, что не дает мне покоя, – сказал Адамберг. – Почему мэр сказал: «Предупредите доктора», а не «Позовите доктора», как обычно говорят?

– Комиссар, он же умирал, – заметил Верден. – И вообще, «позовите» или «предупредите» – какая разница?

– И тем не менее, – продолжал Адамберг, – перед вторым, смертельным ударом ножа убийца что-то говорит своим жертвам. По крайней мере, случай Гаэля свидетельствует об этом. Значит, мэр, вероятно, знал, что умирает из-за истории с эмбрионом, и хотел защитить доктора. «Предупредите доктора». Лично для меня эти слова звучат так: «Предупредите доктора, что он в опасности». В общем, на ситуацию можно посмотреть и с этой стороны.

– На нее так смотришь ты, хотя оснований для этого маловато, – возразил Вейренк.

– Да, Луи. Главное, – заключил Адамберг, обходя стол, – никому ни слова про яйцо, особенно журналистам. Этот козырь мы прибережем для себя.

Беррон в очередной раз вспомнил предупреждение Маттьё: «Не старайся всегда все понять».

Был уже поздний час, когда полицейские поблагодарили Жоана и попрощались с ним.

– Не лучший день рождения, да? – задержавшись, сказал ему Маттьё.

– Ничего подобного, я с удовольствием наблюдал за тем, как работает полиция, – возразил Жоан. – Мне, конечно, очень жаль мэра, но я рад за Норбера. С мозгами у него все в порядке, у этого Адамберга, может, они не такие, как у всех, но они явно есть. Не знаю, кто кроме него додумался бы до того, что мэр говорил не о Шатобриане.

– А я на него набросился, наорал на него, как полный кретин, хотя был кругом неправ.

– Если бы я был на твоем месте…

– …ты бы извинился.

– Вроде того. Пересиль себя. Потому что, как ты уже заметил, извиняться непросто, и тех, кому хватает духу извиниться, не так-то много.