Глава 14

Адамберг закатал брюки, опустил ноги в речную воду – она была еще очень холодной – и стал наблюдать за тем, как струйки закручиваются вокруг камней, а вокруг его ступней, которыми он шевелил, задерживая течение, возникают пузырьки. На это занятие никогда не хватало времени, а оно казалось ему очень увлекательным и никогда не надоедало, и по прошествии двух часов он почувствовал себя совершенно отдохнувшим от переполоха по поводу Ретанкур и готовым приступить к отложенной работе с носителями блох. Комиссар старался увильнуть от любых процедур, связанных со списками, перечнями, ведомостями, таблицами, выборками, однако на сей раз ему никак не удалось бы их избежать. В данном сложном деле этот этап мог стать решающим. Он кое-как обсушил ноги, вытерев их о траву, немного прогулялся, пришел в трактир первым и расправил влажные края брюк.

– Вы хоть рыбу видели? – недоверчиво поинтересовался Жоан. – Вы ведь даже удочку не намочили.

– Она высохла, сейчас я ее сложу. Зато я видел воду, много воды.

– Смотреть на воду – скука смертная, тем более если даже не пытаешься ловить рыбу.

– Скука? Что вы, Жоан, каждую секунду в воде что-нибудь происходит, что-то такое, чего никогда раньше не было и что никогда не повторится.

– Ну, раз вы так расслабляетесь…

Остальные члены команды постепенно собирались. Жоан расставил чашки для сидра и бутылки, принес из-за стойки кофе для Меркаде, который явно недоспал, однако мужественно открыл ноутбук.

– Ну, поехали, – произнес Адамберг, энергично потерев щеки.

Меркаде тут же погрузился в свои записи.

– Я могу ненадолго вас оставить? – спросил Жоан. – Еще рано, но к ужину уже все готово.

– Конечно, Жоан, – ответил Адамберг. – Вы можете оставить нам ключи?

– Закройте за мной, – велел хозяин. – Я постучусь в дверь, когда вернусь.

– Обычное дело, – прокомментировал Маттьё. – Не может же он сидеть с утра до ночи в четырех стенах. И это тоже обычное дело, – добавил он, приложив ладонь к уху.

Снаружи кто-то раскатистым голосом исполнял незнакомую песню, и Адамберг открыл окно, чтобы лучше слышать: «Грозный монстр, ужасный монстр! О, любовь еще страшней тебя!»

– Кто это поет? – спросил комиссар, закрывая окно.

– Жоан, кто ж еще? – сказал Маттьё, подойдя к нему. – Он счастлив, что у него такой мощный баритон, и очень этим гордится, у его голоса широкий диапазон, Жоан может брать гораздо более высокие и более низкие ноты, чем многие другие обладатели его тембра, и его пение нередко разносится по всему Лувьеку. Все местные жители знают его песни наизусть, он исполняет только четыре, самые любимые, и никакие другие. Так что иногда слышишь, как кто-нибудь из его соседей, сам того не зная, напевает себе под нос арию, написанную в семнадцатом или восемнадцатом веке. По правде говоря, – добавил Маттьё, понизив голос, чтобы репутация Жоана не пострадала, – когда он куда-нибудь сматывается, распевая во весь голос, это значит, что он отправился на поиски белой ласточки.

– Белой ласточки? Совершенно белой?

– Да, у него бывают видения, только никому не говори. Расскажу тебе как-нибудь потом.

– У него все песни из барочного репертуара? – спросил Вейренк.

Лейтенант был единственным в отделе поклонником музыки. Он пел в хоре и часто ходил на концерты. Он даже попытался, хотя и безуспешно, приобщить к своему увлечению Данглара, но этот вид искусства не входил в сферу познаний и интересов майора.

– Ага, вы узнали мелодию! – воскликнул Маттьё.

– Если не ошибаюсь, это Рамо.

– Рамо и Люлли – его божества.

– У него и правда красивый звучный баритон, – признал Вейренк, – но он, к сожалению, не всегда попадает в ноты.

– Так и есть, но музыка сложная, петь эти вещи не так-то просто. Я пробовал несколько раз. Впрочем, никто не замечает, что он фальшивит, никому до этого и дела нет. И прошу вас, ни слова об этом, сам он об этом даже не догадывается, а если узнает, то очень расстроится.

– Само собой разумеется, – сказал Адамберг. – Но как бы ни удивительна была музыкальная страсть Жоана, нам все же придется вернуться к нашим блохам.

Адамберг испытал мимолетное сожаление оттого, что не может присоединиться к Жоану в поисках белой ласточки. Его нынешние поиски были куда менее приятными, и он, прежде чем сесть за стол, собрал волю в кулак. В конце концов, это была его идея – прочесать Лувьек в погоне за блохами.

– Сначала мне нужно добавить ваши данные, – обратился Меркаде к Ретанкур.

– У меня ничего. В домах, которые я обошла, блох не было.

– Очень хорошо. Значит, если исключить женщин, всего это нам дает девятнадцать зараженных домов и четырнадцать подходящих мужчин.

– Мы забыли одну важную деталь, – уточнил Адамберг. – Покупатель четырех ножей, которого Маттьё обнаружил в Ренне, несомненно, носил накладные усы и бороду рыжего цвета.

– Несомненно, – повторил за ним Беррон. – В Лувьеке нет ни одного рыжего.

– Значит, из наших четырнадцати мужчин нужно исключить всех бородачей.

– Господи, – охнул Ноэль. – Опять все сначала?

– Минуточку, – возразил Верден, – я сам из Лувьека, и здесь у меня два брата. Могу с уверенностью сказать, что знаю большую часть местного населения. И Беррон тоже: он жил здесь с женой десять лет, пока его недавно не перевели в Ренн. Возможно, мы вдвоем перечислим вам всех бородачей.

– Вот, смотрите, – сказал Меркаде, повернув к ним экран компьютера.

Беррон и Верден стали изучать список из четырнадцати имен, временами советуясь между собой.

– Ивон Бриан – мимо, – заявил Верден.

– Поверь мне, нет. Я его видел не далее как вчера, он стоял в очереди около дома Гвенаэль.

– Он перестал брить бороду совсем недавно. Может, сразу после того, как купил ножи. Его щетине дня тричетыре, не больше. Он подходит?

– Да, – ответил Адамберг.

– Значит, его оставляем, – сказал Верден, по второму кругу разливая по чашкам сидр.

– В основном мужчина отпускает бороду по двум причинам, – заметил Адамберг. – Во-первых, потому что ему надоело бриться каждое утро, как и всем нам. Во-вторых, когда человеку стукнуло пятьдесят, а то и пятьдесят пять, он старается скрыть под бородой морщины или второй подбородок. Представители последней категории редко решаются сбрить бороду, даже ради того, чтобы приделать фальшивую. Итак, сколько, по-вашему, бородачей в нашем списке?

– Думаю, шесть, – прикинул Верден. – Остается семеро бритых и Ивон Бриан.

– Вы можете мне сказать, какого возраста эти восемь мужчин? – продолжал Адамберг, делая какие-то пометки.

– Молодых среди них нет, – уверенно произнес Меркаде. – В основном это мужчины зрелого возраста, пятидесяти и более лет, двоим за шестьдесят.

– Значит, у нас остается восемь блохастых парней, безбородых или с недавней щетиной, немолодых, но еще полных сил. Они холосты? Или женаты?

– Пятеро из них живут одни. Один вдовец, трое разведенных, один убежденный холостяк.

В дверь четыре раза постучали, и Вейренк пошел открывать, желая выразить Жоану восхищение его пением.

– Рамо. Опера «Дардан», я угадал? – сказал он.

– Да. «Дардан», – сияя, подтвердил Жоан. – Черт побери, какая радость встретить знатока. Вы слушали ее?

– Да. Вы пели отрывок из той блестящей арии, когда Дардан готовится сразиться с чудовищем.

– Незабываемый пассаж.

– Примите мои комплименты, Жоан, надеюсь еще не раз услышать ваше пение, – сказал Вейренк, садясь на место.

– Я не заслуживаю таких похвал, – произнес Жоан, склонив голову и улыбаясь. – Мой дядя был уличным музыкантом, он научил меня петь несколько арий.

– Мы еще кое о чем забыли, – проговорила Ретанкур.

Беррон повернул голову к Ретанкур, ревностным поклонником которой он стал почти мгновенно, причем восхищение у него вызывали не столько ее рост и мышечная масса, сколько ее круглое лицо в обрамлении коротких светлых волос: по его мнению, оно обладало скрытым, но неоспоримым очарованием. Что было чистой правдой.

– Я подумала об этом, когда услышала разговор тех двух типов в машине. Один из них жалел, что они не приделали себе усы и бороды, а другой, сидевший за рулем, пробурчал, что не хватало им еще экземы, ведь клей для фальшивых бород делают из всякой дряни и от него портится кожа. Он был прав, ведь если хочешь, чтобы накладные волосы не отвалились, клей должен быть сильным. А сильный клей, особенно если нанести его надолго, вызывает что?

– Экзему, – ответил Маттьё.

– Или аллергию, или дерматит – в любом случае кожа краснеет.

– Совершенно верно, – подтвердил Адамберг. – А значит, у того, кто покупал ножи, должна быть раздраженная кожа на верхней губе и подбородке.

– Мне случалось такое носить, – заметил Маттьё, – но покраснение прошло за несколько часов. У нашего парня кожа могла снова стать чистой, как у младенца.

– Все равно у нас пока ничего больше нет, значит, с этого и начнем, – сказал Адамберг.

– Как организуем опрос этих восьмерых? – спросил Вейренк.

– Прямо у них дома, но не заходя внутрь. Не стоит приносить блох в помещение жандармерии. Думаю, лучше будет, если к ним сходят Маттьё и два его лейтенанта. Люди более-менее с ними знакомы и легче пойдут на разговор, чем с полицейскими из Парижа.

– Это уж точно, – согласился Маттьё.

– Не забудьте: держите дистанцию. Попытайтесь разузнать об их вторых половинах. И внимательно смотрите на нижнюю часть лица – вдруг заметите у кого-то красные пятна.

– Завтра воскресенье, найти их будет нетрудно.

– По поводу вопросов все понятно: где были во время убийства Гаэля и Анаэль? Особенно упирайте на убийство Анаэль, оно случилось недавно, им легче будет вспомнить. Если скажут, что смотрели телевизор, спросите, какую программу. Меркаде, подготовьте краткое содержание фильмов и передач, которые с наибольшей долей вероятности могли привлечь внимание в тот вечер.

– В среду был футбольный матч Франция – Германия, – сообщил Верден. – Я его помню, мы с Ноэлем вместе смотрели. Германия выиграла со счетом один – ноль, гол был забит в последние дополнительные минуты. Все закончилось около десяти часов.

– Предполагаю, что многие из наших парней не отлипали от экрана, – сказал Меркаде. – Французы этой возрастной категории проводят у телевизора в среднем три-четыре часа в день. А когда транслируют такие матчи, аудитория резко возрастает.

– Еще показывали хороший детективный сериал и фильм про Робин Гуда, тоже довольно приличный, – добавил Верден. – Поскольку ситуация на поле практически не менялась, мне было скучно, и я время от времени переключал каналы.

– Если они зависали в интернете, поинтересуйтесь подробностями. Расспросите, кого они видели, где, какие события происходили. Если они находились на улице, были ли свидетели. И в каких они отношениях с Норбером де Шатобрианом. Какой бы ответ они ни дали, спросите, что они о нем думают. Жаль, конечно, что у нас нет их фотографий. Хотелось бы видеть их лица. Пока что придется удовольствоваться описанием. Можете продиктовать их имена? И сказать, кто они по профессии, если знаете?

Пухлый Беррон взял свой список, и Меркаде начал вбивать данные так быстро, что невозможно было уследить за движением его пальцев.

– Ивон Бриан, – начал Беррон. – Тот, с трехдневной щетиной на подбородке, которого я видел у дома Гвенаэль, он еще все время чесался. Он трубочист. Живет один, вдовец. Я специально упоминаю этот факт, поскольку, если ты женат, улизнуть вечером из дому не так-то просто. Следующий – Жестен Козик. Чем он занимается, этот Козик?

– Доставкой дров. Он здоровяк, – ответил Верден. – Женат. Живет на Нижней улице.

– Я знаю, о ком вы говорите, – вмешался в разговор Маттьё. – Этот мужик однажды приезжал в Комбур писать заявление о краже нескольких вязанок хвороста. Не самый приятный тип. Он женат, но не так чтобы очень. Его жена работает ночной сиделкой, ухаживает за престарелыми.

– Точно, и на нее большой спрос, – сказал Верден. – Ходят слухи, что она выбрала эту работу, чтобы не проводить ночи с Козиком.

– Кристен Ле Ру, – подхватил Беррон. – Он сантехник. Женат. Эрве Керуак, учитель. Помнится, его называли закоренелым холостяком. Тристан Клоарек, электрик.

– Разведен, – уточнил Маттьё. – Я знаком с его бывшей женой, она теперь живет в Ренне.

– Микаэль Ле Биан, – продолжил Беррон. – Не знаю, кем он работает.

– Он водитель грузовика, – сообщил Верден. – Женат.

– Корантен Ле Таллек. У него бакалейный магазин. Был женат, его жена помогала ему, сидела на кассе. Но они развелись еще до того, как я уехал из Лувьека. И наконец, Альбан Ранну, у него автомастерская на главной улице. Примерно та же история, что с Ле Таллеком. Его жена занималась бухгалтерией, потом они развелись, и она уехала в Комбур с каким-то парнем.

– Таким образом, у нас пятеро одиноких мужчин, – подвел итог Адамберг, – плюс Козик, жена которого работает с вечера до утра. С учетом их занятий, они так или иначе имели дело с Шатобрианом.

– Я думал, мы не разрабатываем эту версию.

– Мы ее разрабатываем, чтобы опровергнуть.

– Вот оно что, – протянул Беррон, даже не пытаясь уловить смысл его слов, потому что последовал совету своего комиссара касательно Адамберга: «Не старайся всегда все понять».

– Беру на себя Козика и Ле Таллека, я с ними знаком, – вызвался Маттьё.

– А я, – медленно проговорил Верден, изучая список с таким видом, словно выбирал блюдо в меню, – возьму себе Ле Биана и Ранну. Я кое-что смыслю в механике.

– Значит, мне достались Ле Ру и Керуак, – подвел черту Беррон. – Остаются двое. Кто хочет Ивона Бриана?

– Он не слишком разговорчив, но я его беру, – согласился Маттьё. – А Клоарека кому?

– С удовольствием его возьму, – сказал Беррон. – Мы с ним давненько не виделись.

– Итак, все наши восемь парней пристроены, – подвел черту Адамберг. – Нам еще нужно разведать планы тенелюбов относительно тенедавов. Узнать дату и место ближайшего собрания.

– Легче легкого, – отрезал Верден. – Один из моих братьев женат на тенелюбке, она не то чтобы фанатичка, но все равно жить с ней совсем не весело, – сказал он и отошел в сторонку позвонить.

– И напоследок интернат, – подвел черту Адамберг. – Что у нас там, Маттьё?

– Обыскать рюкзаки было отличной идеей. Пять из них были покрыты следами от кошачьих когтей. Никаких сюрпризов: все пятеро мальчишек входят в группу самых отъявленных хулиганов в интернате. Смутьяны, бесстыжие приставалы, подстрекатели, задиры – все, что душе угодно. Им по одиннадцатьдвенадцать лет. С разрешения директора интерната я с ними встретился. Вместе они все отрицали и только хором бубнили ругательства. Но когда их стали вызывать по одному и легонько на них давить, изображая понимание, а также ставить в известность об уголовной ответственности за жестокое обращение с животными, они присмирели, даже вожак, а он и вправду злобный звереныш. Все они упрямцы и кривляки, но мне показалось, что они на самом деле несчастны. Я спрашивал у каждого, бьет ли его отец, и все ответили «да».

– Можно было догадаться, – произнес Верден, вернувшись. – Я знаю, когда состоится следующее собрание тенелюбов: послезавтра, в понедельник, в девять тридцать вечера в доме пять по улице Приёре. У этой подлюки Серпантен. Она всем рулит.

– Маттьё, среди твоих сотрудников, случайно, нет женщины с хорошими актерскими способностями, которая могла бы сходить на это собрание?

– У нас их целых две. Одна из них, думаю, справится на отлично, у нее тетушка живет в Лувьеке, а самой ей сорок восемь лет. Подойдет?

– Идеально. Приступаем, вдруг нам повезет? Вернемся к мальчишкам: самое интересное – не они, а их родители, – повторил Адамберг для тех, кто был не в курсе. – Особенно отцы, и Маттьё подтвердил, что они бьют своих детей. Печальная и банальная логическая цепочка: ребенок, с которым жестоко обращаются, сам становится жестоким. Итак, в Лувьеке живут пятеро юных громил, и это доказано. Маттьё, не носит ли кто-нибудь из мальчишек, по счастливой случайности, ту же фамилию, что и один из наших восьмерых блохастых?

– Черт! Их двое! – воскликнул Маттьё, сверившись с записями. – Козик и Ле Ру.

– Это мало что значит, – заметил Меркаде, подняв голову от компьютера. – В Бретани Ле Ру – очень распространенная фамилия. В Лувьеке тоже он наверняка не один. Итак, у нас имеются один Козик и трое Ле Ру, – уточнил он спустя полминуты. – Узнать, есть ли у них дети, невозможно. Для этого мне придется взломать реестр мэрии, – заявил он и вопросительно посмотрел на комиссара Маттьё.

– Следов не останется?

– Я никогда не оставляю следов.

– Тогда вперед.

Меркаде хватило четырех минут, чтобы получить результаты.

– Козик женат, детей нет, так что он не наш. Вполне вероятно, что отец младшего Козика живет не в самом Лувьеке, а где-то в окрестностях. У двоих мужчин по фамилии Ле Ру есть сыновья, одному из них одиннадцать лет. Речь идет о нашем женатом Кристене Ле Ру.

– Его досье потяжелело, – прошептал Маттьё.

– Будьте бдительны, – предупредил Адамберг. – Как бы любезно вас ни встретили, кто-то из этой кучки, вероятнее всего, убийца. Который час?

– У тебя на запястье двое часов, – заметил Маттьё, – и ты не знаешь, который час?

– Естественно, Маттьё. Они же не ходят.

– Пять минут девятого, – улыбнувшись, сообщил Маттьё, в то время как Беррон повторил про себя:

«Не старайся всегда все понять».

– Время ужина. Кухарка нашего заведения, прелестная и добросердечная дама, которая побаловала нас царским завтраком, узнав о похищении и освобождении Ретанкур, решила устроить «ужин в честь счастливого возвращения». Мы не можем его пропустить. Маттьё, встретимся здесь завтра в час дня?

– В воскресенье здесь, наверное, закрыто, – предположил Вейренк.

– Смеетесь? – вмешался в разговор Жоан, который рассаживал посетителей. – Трактир «Два экю» работает без пауз, без перерывов. Тем более что в субботу вечером и в воскресенье мы готовим блюда по моим лучшим рецептам. Должен заметить, что слово «перерыв» мне незнакомо.

– Вы хотите сказать?.. – вопросительно произнес Вейренк, радостно предвкушая ответ несокрушимого великана.

– Я хочу сказать, что если остановлюсь, то провалюсь в дыру.

– В какую дыру?

– В черную – вот в какую. В ту, которая полна тоски. Спасибо, не надо, лучше уж вкалывать. Договорились, в час дня. Я оставлю для вас столик. Вы сможете спокойно разговаривать, по воскресеньям здесь стоит такой гвалт, что вас никто не услышит. Хоть я и повторяюсь, но все же позвольте сказать вам, мадам Ретанкур, что мы чувствуем огромное облегчение оттого, что вы снова с нами. Ваши коллеги ходили с такими грустными лицами. Это надо было видеть: даже после нескольких чашек сидра из них невозможно было вытянуть ни слова.

– Спасибо, – сказала Ретанкур с очаровательной улыбкой, которая появлялась у нее на лице крайне редко.

Эти два гиганта нравились друг другу, в этом не было никаких сомнений.

– Кое-что не дает мне покоя, – проговорил Жоан. – Кто из нас выше – вы или я?

К великому удовольствию Беррона, Ретанкур и Жоан были поставлены спиной друг к другу, и оказалось, что Жоан выше ее на несколько сантиметров.

– Так нечестно, Жоан, – заявил защитник дамы Беррон, хлопнув рукой по столу. – У вас на сапогах каблуки.

– Действительно, – согласился Жоан, снял сапоги и на втором этапе эксперимента обошел Ретанкур всего на два сантиметра.

– Да, но она женщина, а значит, это не считается, – признал Жоан, потому что болел за Ретанкур. – Кстати, я не знаю, сумел бы я или нет «закрепить, повернуть – и чпок».

– Надо просто сосредоточиться, и все. Вы можете звать меня по имени, Жоан.

– А как ваше имя?

– Виолетта.

Виолетта, фиалка, нежный цветок.