Глава 16

Лувьек погрузился в мрачную атмосферу скорби. Каждый повесил на окно или дверь что-нибудь черное: кусок ткани, шаль, шарф – кто что смог. Магазин бытовой техники по-прежнему был закрыт, и Адамберг позвонил в дверь Гвенаэль: лицо у нее было бледным, как ее платье цвета неотбеленного льна, вокруг глаз залегли широкие фиолетовые круги, волосы торчали в разные стороны.

– Можно мне войти? – спросил комиссар.

– Какой ужас случился с мэром, – тихо сказала она, открывая дверь.

– Может, вы сможете нам помочь.

– По крайней мере Норбера в этом не обвиняют?

– Ни в коем случае.

Гвенаэль явно питала слабость к Норберу, если тревожилась о нем, когда сама была чуть жива от горя.

– Мне хотелось бы поделиться с вами конфиденциальной информацией, – сообщил Адамберг. – Я могу быть уверен в том, что вы сохраните ее в секрете?

Гвенаэль с обиженным видом вздернула подбородок:

– Раз вы просите, то сохраню. Я никогда не выдаю тайны. Я вам не Серпантен.

– Я на вас полностью полагаюсь, Гвенаэль. У мэра в руке было раздавленное яйцо.

Молодая женщина не воскликнула: «Яйцо?», не удивилась, только нахмурилась.

– Это вам о чем-нибудь говорит?

– Да, о проблеме с абортом.

– Гвенаэль, вы соображаете куда быстрее моих подчиненных.

От этих слов у нее на лице появилась чуть заметная улыбка, на это Адамберг и рассчитывал. Она даже встала и пошла подогреть кофе. И поставила две чашки на стол.

– Спасибо, Гвенаэль, вы поняли и то, что я мало спал. Я с вами совершенно согласен: раздавленное яйцо указывает на историю с абортом.

– Вот, значит, за что, – проговорила она, и слезы снова покатились у нее из глаз. – Но это было так давно! И как вообще об этом узнали?

Адамберг осторожно вытер ей слезы.

– Расскажите.

– Анаэль было семнадцать лет. Мы поехали в ночной клуб в трех километрах отсюда. Она переспала с одним типом, «чтоб узнать, как это бывает», объяснила она мне потом, «было только больно, и все». Но оказалось, что не все. Ее начало тошнить, и спустя полтора месяца мы поняли, что она беременна. Не могло быть и речи о том, чтобы сказать моей матери, нам надо было разбираться самим. Все устроила та самая подруга, о которой я вам говорила в связи с тенелюбами. Ей было двадцать два, мы ее считали взрослой, она отвезла нас в Комбур. Остановила машину в сотне метров от аккуратного добротного дома и провела нас внутрь через заднюю дверь. Я помню, что процедура прошла быстро и что оплатила ее наша подруга Лора.

– Вы знаете, как звали ту женщину?

– Да, – выдавила она после долгого молчания. – Она была дипломированной акушеркой, а потому своего имени особо не скрывала, хотя и не кричала на всех перекрестках, что помогает девушкам в таких ситуациях, в какой оказалась моя сестра. О ней узнавали по сарафанному радио. Ее зовут мадам Беррон.

– Так же, как жену…

– Да, Беррона.

Адамберг провел ладонями по лицу и отпил большой глоток кофе. Вот, оказывается, почему лейтенант так съежился вчера вечером, когда они обсуждали аборты.

– А сам Беррон? Он это осуждает? – спросил он.

– Конечно нет. Однажды он сам привел в этот кабинет через заднюю дверь одну свою знакомую. Но он хороший человек, комиссар, очень хороший, очень добрый, и его нужно защитить.

– Я за этим прослежу. Никто ни о чем не узнает. Ни о чем.

Вернувшись, Адамберг поделился информацией только со своим другом Вейренком, отправившись с ним бродить по улицам.

– Значит, вот оно что. Она избавилась от ребенка, и он ее убил. Дело Гаэля связано с тем же самым, можешь не сомневаться.

– Я тоже так думаю, Жан-Батист, – ответил Вейренк. – Я пообщался с той женщиной, Серпантен. Мне не составило особого труда ее разговорить, не без финансового стимула, конечно. Судя по тому, что «все говорят», а она с удовольствием собирает, «эта скотина Гаэль» лет шесть назад обрюхатил одну женщину из местных, не первой молодости, что было рискованно и для нее, и для ребенка. Но об обследовании у врача и речи не было, он просто заставил ее избавиться от плода, причем так, чтобы все было шитокрыто. Об этом известно только то, что она вечером выходила из машины вся в слезах.

– Ты успел что-нибудь разнюхать в мэрии?

– Мэрия была пуста, над дверями висело траурное полотнище. На дежурстве, на какой-нибудь непредвиденный случай, находилась только Жанетт. Мрачная картина. Жанетт – одна из двух секретарш. Ей за сорок, она разведена, не красавица, у нее двое сыновей-подростков. На столе коробка бумажных платков, глаза опухшие. Я пустил в ход все свое обаяние, чтобы уговорить ее пойти со мной пообедать, хотя не было еще и полудня. Наконец она согласилась, с условием, что мы поедем в Сен-Жильдас, где ее никто не знает. Она пошла причесаться и хоть немного подкраситься, и вскоре мы с ней уже сидели за столиком в кафе «Старый мост», где, кроме нас, было еще два-три клиента. Час был еще ранний, обеденные блюда не готовы, но хозяин согласился сделать нам сэндвичи, потому что больше ничего предложить не мог. Кстати, сэндвичи оказались очень вкусными, Жанетт они, похоже, понравились, вино тоже, а я ей все время подливал. Осторожно начал подводить ее к нужной теме, но она меня опередила, отчасти под воздействием вина, и без особого смущения все рассказала, при условии соблюдения профессиональной тайны.

– Она была любовницей мэра. Когда?

– Двенадцать лет назад. Ей был тридцать один год.

– И она обнаружила, что беременна, будучи в браке и с двумя маленькими детьми. Как и мэр. Неразрешимая ситуация.

– Тем более что в этот момент она решила разводиться и ее могли лишить опеки над детьми.

– И она согласилась.

– Да, но это далось ей нелегко, потому что она была влюблена в мэра. Потом чувства постепенно сошли на нет, отчасти, видимо, из-за этого неприятного дела. Короче говоря, мэр, знавший Лувьек как свои пять пальцев, отправил ее к специалистке. Жанетт какое-то время не могла прийти в себя, на несколько месяцев впала в депрессию. Она, как и Гвенаэль, не может понять, каким образом все это стало известно. Однако любовная связь начальника с подчиненной, где бы она ни случилась, рано или поздно начинает бросаться в глаза всем, кто работает рядом с ними. А тут еще печаль, депрессия и мэр, ставший подозрительно внимательным к угрюмой молодой женщине. Гарантирую тебе, все в мэрии наверняка понимали, что происходит, им никаких доказательств не понадобилось. Что касается Анаэль, то она была совсем девочкой, еще училась в лицее, и ее непонятная тошнота, которая внезапно закончилась, разумеется, привлекла внимание. А Гаэль в очередной раз напился и сболтнул лишнего, вместо того чтобы держать язык за зубами.

– И за всем этим тесным мирком – Серпантен со своими приспешниками, подбирающими все сплетни до крошки. Сплетни, а заодно и правду.

– Да. В Лувьеке ничего не скроешь, все просачивается наружу. Убийца в конце концов обо всем узнал, и не он один. Нет ни малейшего сомнения в том, что мотив этого дела – аборты. Но в нашем сценарии кое-что не бьется, – задумчиво произнес Вейренк.

– То, что все это случилось очень давно. Так, Луи?

– Да. Почему именно сейчас, спустя десять, а то и тринадцать лет, произошел этот взрыв ярости, безумия? Почему убийца не «покарал» виновных одного за другим, когда они совершили свои проступки? Жан-Батист, что-то сработало как спусковой механизм. Но что, черт возьми?

– Нашим троим подозреваемым примерно по пятьдесят лет. Надо плотнее заняться теми, у кого есть дети. Тебе придется вернуться в мэрию и поболтать с Жанетт. Она наверняка будет рада снова испытать на себе твое обаяние.

Вейренк пожал плечами. Он даже не представлял себе, до какой степени его крупное, правильное лицо в обрамлении чуть вьющихся волос, с прямым носом, красиво очерченными губами, округлыми щеками и небольшим подбородком, характерным для римской скульптуры – об этом ему сообщил Данглар, – могло очаровывать и мужчин, и женщин.

– Нас не интересуют имена специалисток по подпольным абортам, нам нет до них дела. Думаю, с сегодняшнего дня нам надо перейти следующему этапу: по вечерам мы будем следить за тремя нашими основными подозреваемыми – сидеть в засаде у их жилища и ходить за ними до самого их возвращения домой. Но нас всего лишь восемь. Если исключить Меркаде, вообще семеро. Без меня – шесть человек. Можно сменять друг друга.

– Без тебя? – удивился Вейренк.

Адамберг поморщился, недовольный собой.

– Мне хотелось бы сегодня ночью понаблюдать за Маэлем, – неуверенным голосом сообщил он.

– За Маэлем? Он-то какое отношение имеет ко всему этому? Разве что постоянно чешется, только и всего, уверяю тебя. Он ходил в гипсе еще до смерти Гаэля.

– Что не мешало ему по ночам разгуливать с палкой. Жоан говорил мне, что стук деревяшки Одноногого слышится с половины одиннадцатого до полуночи. Разумеется, не каждый вечер.

– Жан-Батист, но Маэль же сам предложил устраивать облавы, чтобы поймать Одноногого.

– Которого так и не нашли.

Вейренк с сомнением покачал головой.

– Мы легко справимся и вшестером, – со вздохом согласился он. – А ты идешь охотиться на призрака.

В семь часов вечера полицейские собрались в трактире, за своим обычным столом в глубине зала, чтобы не мешать гостям. Их было немного, только ни о чем не подозревающие туристы занимали несколько столиков. Но ни у одного жителя Лувьека, скорбящего по своему мэру, не возникло желания развлечься. Похороны были назначены на завтра, на десять часов утра.

– Итак? – встретил Вейренка вопросом Адамберг. – Как там Жанетт?

– Жанетт – секретарь мэра, – объяснил остальным Маттьё.

– Которая поддалась чарам Вейренка? – насмешливо уточнил Беррон. – Ничего удивительного.

– Бедная женщина, – прокомментировал Жоан, принесший сидр, чашки и тоненькие блинчики с ветчиной, свернутые рулетом. – Она одна занимается завтрашним приемом, который будет после похорон. Каторжная работа. Я помог ей, как смог, с доставкой еды. Потому что после поминальной службы и погребения люди обычно что делают? Лопают. Месса – штука утомительная, скажу я вам.

– Итак? Что там у Жанетт? – напомнил Адамберг.

– У четверых из наших блохастых есть дети от одиннадцати до двадцати двух лет. Всего девять. Были ли там какие-то аборты – этот вопрос я не стал задавать родителям, ведь они всегда узнают все последними, зато я снова навестил Серпантен, которая начинает питать ко мне теплые чувства.

– И она тоже? – произнес Беррон, усмехнувшись себе под нос.

– Представьте себе, Беррон! Не всякому дано задобрить лувьекскую гадюку! Во всяком случае, она, всегда все узнающая первой, почти уверена, что наш сантехник Кристен Ле Ру, один из наших скотов с красными пятнами вокруг рта, отправил на аборт свою восемнадцатилетнюю дочь. Говорят, потом она долго плакала.

– А что там с его алиби? – осведомился Ноэль.

– Вроде ужинал с друзьями, во время которого он выходил на полчаса, чтобы освежиться. И вернулся после прогулки трезвым как стеклышко. Это круто, принимая во внимание, что он еле держался на ногах. Если только он не разыграл перед ними спектакль, причем довольно неумело.

Жоан принес им ужин, не забыв о двойном кофе для Меркаде, наполнил стаканы вином, вполголоса объявил, что их вниманию предлагается пирог с лососем, поставил его на стол, и Верден, видимо столь же неравнодушный к еде, как его коллега Беррон, поспешил его разрезать.

– C учетом того, что мы только что узнали о нашем блохастом Ле Ру, его позиция в списке подозреваемых укрепилась, – заявил Верден, раскладывая пирог по тарелкам.

– Или наоборот, – заметил Адамберг. – Зачем ему убивать Гаэля или мэра, если он сам из их компании? Это его, напротив, оправдывает. Для информации: у него в саду есть маленький курятник. И не только у него. У электрика Тристана Клоарека и водителя Микаэля Ле Биана они тоже есть. Это вряд ли имеет значение, потому что в магазинной коробке с полудюжиной яиц наверняка найдется одно оплодотворенное.

Адамберг ненадолго замолчал, и Беррон с Верденом, положив себе добавки, успели в полной мере насладиться ужином. Адамберг, не отличавшийся хорошим аппетитом, только удивлялся, где помещается вся эта еда. В животе или, может, в подбородке?

– Вкратце о нашей сегодняшней работе, – произнес он, когда полицейские наконец насытились, – работе, которая может затянуться на целую неделю. Это наблюдение за нашими тремя подозреваемыми, хотя об остальных пятерых я тоже не забываю. Потому что всем нам известно, что идеальные алиби слишком хороши, чтобы быть правдой. Я предпочитаю более шаткие алиби. Но сначала сосредоточимся на тройке лидеров. Ноэль, попросите у Жоана старую куртку, все местные сейчас ходят в черном или сером. А вы, Верден, одолжите у него кепку, ваши светлые волосы слишком приметные. И ты тоже, Маттьё. Каждый занимает позицию у дома своего объекта. Тщательно выбирайте пункт наблюдения. Предлагаю самого жестокого зверя, Кристена Ле Ру, поручить заботам Ретанкур. Ноэлю достается бакалейщик Ле Таллек. Маттьё, ты возьмешь Керуака, не забудь, у него была красная губа. Он тебя знает в лицо?

– Он меня даже не увидит.

Адамберг и Маттьё закончили распределять роли и договорились о смене.

– Не забудьте, что в половине десятого начинается собрание тенелюбов на улице Приёре. Если увидите, что ваш подопечный направляется к дому номер пять, больше не заморачивайтесь: если он что и сделает, то не сегодня вечером.