12 октября 1979 года — Кимберли.

 

Герман поставил кофейную чашку на блюдце и уставился в кухонное окно — не глядя по-настоящему, не видя ничего по ту сторону стекла.

Взгляд его, словно против воли, задержался на мутных потёках, которые в свете почти горизонтально падавшего солнца чётко проступали на стекле. Как и прежде — сотни, тысячи раз прежде, — мысли сами собой унеслись назад, на мгновение задержавшись на образе маленького, худощавого мальчика. Мальчик обращался к отцу — умоляющим, захлёбывающимся от слёз голосом.

И как всегда, Герман с усилием вырвал себя из этой картины — прежде чем…

С влажными глазами он сделал ещё один глоток из большой чашки и мысленно порадовался, что в доме тихо. Что он один.

Фридрих фон Кайпен редко задерживался в постели дольше семи утра. Когда Герман спускался около восьми, отец, как правило, уже покидал дом. Те редкие случаи, когда они всё же оказывались за столом вместе, неизменно заканчивались ссорой. Повод всегда был пустяковым — и чаще всего именно Герман вспыхивал в ответ на какое-нибудь безобидное замечание Фридриха, сам же и провоцируя конфликт.

Из раздумий его вырвал Ханс: вошёл на кухню и сообщил, что отец желает видеть его в кабинете.

— Скажи ему, что я сейчас приду, — ответил Герман ровным, почти безразличным голосом. — Хочу сначала немного подышать свежим воздухом.

— Нет, Герман. Отец сказал — немедленно.

Помедлив самую малость, Герман всё же решил подчиниться. В конце концов, сегодня тот самый день. Или новое ружьё, или пистолет, или лошадь.

---

Фридрих фон Кайпен сидел за письменным столом и с нарочитой поспешностью поднялся, едва Герман переступил порог. Шагнул навстречу с протянутой рукой.

— Сын. Поздравляю с двадцать первым днём рождения.

Они пожали друг другу руки. Фридрих похлопал его по плечу. Торжественная серьёзность, которую отец напустил на себя, плохо вязалась с поводом для встречи. Герман скользнул взглядом по комнате — в поисках нового, свежесмазанного снайперского ружья. Но комната выглядела как обычно.

Значит, всё-таки лошадь.

Однако, когда отец встал перед ним с видом человека, готовящегося произнести речь, Герману впервые пришло в голову, что в этот раз, быть может, всё иначе. Впрочем, непроницаемое выражение лица Фридриха фон Кайпена тут же заставило его усомниться в этой мысли.

— Мой сын, сегодня совершенно особенный день, — произнёс отец с той весомой медлительностью, которую он, видимо, принимал за торжественность. — Мы отмечаем твой двадцать первый день рождения. Время мальчишеских подарков закончилось — как и время беспутной жизни. С сегодняшнего дня я лично начну готовить тебя к твоей будущей роли в Симонитском братстве. Ты будешь вовлечён в руководящие дела, станешь присутствовать на всех заседаниях — и я представлю тебя Симонитскому совету. Люди должны привыкнуть к тебе. Должны научиться принимать тебя как моего преемника. В честь этого дня — и как знак того, что намерения мои серьёзны, — я сегодня посвящу тебя в одну из величайших тайн братства. Следуй за мной.

Он прошёл мимо Германа и вышел из комнаты.

---

Герман был озадачен, однако последовал за ним. Они спустились по истёртой лестнице в подвал — один за другим, молча.

В детстве они часто бродили по этим запутанным коридорам. По тайным комнатам обширного подземелья — переживая в воображении самые дикие приключения. Он и… он и его младший брат Франц.

Эти слова.

Герман стиснул зубы и попытался подавить поднимавшуюся изнутри ярость. Постепенно ему удалось унять дрожь в руках — достаточно, чтобы смотреть на спину шагавшего впереди отца, не ощущая тошноты.

Пройдя несколько поворотов, Фридрих остановился перед массивным стеллажом, заваленным старыми, запылёнными вещами. Одинокая голая лампочка — тоже в пыли — бросала скудный желтоватый свет на предметы, придавая им какой-то особенно отталкивающий вид. Ржавые банки стояли и лежали вперемежку с деревянными приспособлениями неизвестного назначения. Из кружки, ощетинившейся остриями старых гвоздей, паук протянул своё изящное полотно до самого края полки.

Фридрих бросил на сына многозначительный взгляд — и с силой надавил на стеллаж. Тот отъехал назад, открыв с обеих сторон узкие тёмные проходы.

Тайная комната. Именно то, о чём они в детстве всегда…

Отец протиснулся в щель. Герман последовал за ним.

---

Чего бы он ни ожидал — действительность разочаровала. Они стояли в крошечной комнате без окон. В центре смутно угадывались очертания деревянного ящика. У противоположной стены — стол с лампой и одинокий стул перед ним. И больше ничего.

Фридрих подошёл к столу и щёлкнул выключателем. Лампа распространила холодный, неприятно-грязноватый свет. Затем он медленно, с видом человека, вершащего обряд, указал на ящик.

— Там, внутри, Герман, хранятся дневники Симонитов. Их начал вести Герман фон Зеттлер при самом основании братства, а я аккуратно продолжаю их вести — вплоть до дня нашей окончательной победы. Примерно раз в месяц я спускаюсь сюда и записываю важнейшие события с момента последней записи. Только здесь — и нигде больше — зашифрованы имена всех активных Симонитов и наших покровителей, а также все события, имеющие отношение к Братству. Тот, кто владеет этими дневниками, владеет властью над Симонитами. Надеюсь, ты понимаешь значение этого момента и доверие, которое я тебе оказываю. Я оставлю тебя наедине с книгами. Посмотри их.

С этими словами он отвернулся и протиснулся обратно в темноту коридора.

Герман уставился на ящик.

Наконец-то. Наконец-то он узнает по-настоящему важные детали братства.

Внутри поднималось что-то горячее — нечто похожее на удовлетворение. А вместе с ним всплыли те самые слова. И напомнили, насколько важен для него этот день.

---

 

Отправить