3 июня 1971 — Кимберли.

 

Эвелин стиснула плечи сына обеими руками.

— Герман, прошу тебя. Ты должен пойти со мной.

Мальчик, которого горе за три недели состарило на годы, нежно провёл ладонью по её щеке.

— Нет, мама. Сколько себя помню, меня растили с одной целью — однажды занять место отца в Братстве. Если понадобится, я возглавлю Симонитов. Ты уходи. Я тебя понимаю. Но идти с тобой не могу — особенно после того, что произошло. Я останусь рядом с ним.

Он снова и снова повторял про себя эти слова, точно вбивая их в память, и наконец добавил вслух:

— У меня есть цель!

Эвелин не видела выражения его лица в этот момент. Именно поэтому последние слова сына прозвучали для неё совсем не так, как он подразумевал.

Она опустила взгляд на собственные руки — едва различимые в полумраке комнаты. Было почти полночь, и, хотя предосторожность, возможно, была излишней, она всё равно не хотела рисковать: вдруг Фридрих заметит свет под её дверью.

После гибели младшего сына она почти не видела мужа. Когда врач констатировал у мальчика остановку сердца вследствие врождённого порока, Фридрих явился к ней вечером со свидетельством о смерти в руке.

— Здесь же написано: я не виноват, — произнёс он — и ушёл. Это были его единственные слова.

Через два дня после похорон он где-то раздобыл щенка немецкой овчарки. С тех пор он существовал только вдвоём с этим псом. Дверь кабинета не открывалась ни для кого — даже Ханс не мог до него достучаться.

Эвелин проводила каждый день с Германом. Они утешали друг друга, вспоминали Франца — то, что пережили вместе с ним. Порой им удавалось засмеяться, но куда чаще щёки у обоих были мокрыми от слёз.

Несколько раз она встречалась и с Куртом. Сама не понимая почему, Эвелин каждый раз выбирала одно и то же место — дерево за бывшим интернатом, то самое, под которым Фридрих когда-то, ещё выпускником, сделал ей предложение. Курт не подозревал о символическом значении этого места.

Пару раз он порывался обнять её, но всякий раз она испуганно отступала. Она больше не могла терпеть ничьих прикосновений — никого, кроме сына.

О её решении уехать в Данию Курт знал уже два дня. Он спросил:

— Когда мы уезжаем?

Вопрос не удивил её.

— Никакого «мы», Курт. Никогда больше. Я уйду только с сыном. Во мне осталась любовь лишь к Герману. Всё остальное — просто исчезло.

Эти слова ранили его глубоко, однако он всё равно дал ей обещание помочь.

Теперь она сидела перед сыном в тихой темноте своей комнаты, и страхи обрели наконец свои очертания. Герман останется в Кимберли.

Он снова провёл ладонью по её щеке и почувствовал под пальцами остро выступившую скулу.

— Когда ты уйдёшь?

Она подняла глаза.

— Завтра ночью. Значит, завтра вечером мы увидимся последний раз.

Помолчав, она взяла его руки в свои.

— Герман, я пока не знаю как — но я найду способ выйти с тобой на связь. Следи, чтобы отец ничего не заподозрил. Ты же знаешь: он прикажет убить меня, если найдёт.

— Тогда я бы его… — вскинулся мальчик, но Эвелин перебила:

— Этого не понадобится, если ты будешь осторожен. Ты — всё, что ещё придаёт моей жизни хоть какой-то смысл, Герман. И всё же я не могу оставаться рядом с тобой, потому что знаю: рано или поздно случится новая беда. Поступай так, как считаешь правильным. Но помни всегда: Бог есть — даже если твой отец спекулирует Его именем и Его церковью ради целей Симонитов. Братство с самого начала строилось на жажде власти и терроре, только я годами этого не видела. Я снова поверила лживым идеалам — как уже было однажды.

Она чуть сжала его руки.

— Я знаю, чему тебя учат. Понимаю, как это действует на молодого человека. Но умоляю тебя: в каждом шаге — сейчас или когда-нибудь после — помни, что единственная истина — в Боге и Его слове. Когда станет невыносимо тяжело или начнут одолевать сомнения, читай Слово Божье. Читай внимательно — и ты найдёшь ответы на все вопросы.

Она выдержала паузу.

— Ты можешь пообещать мне это, сын?

Герман поморщился.

— Ах, мама, ты же знаешь, что Симониты думают о Боге и церкви. Я не против твоих убеждений — но не жди, что я тоже стану в это верить.

Эвелин медленно вдохнула.

— Герман, поведение твоего отца убило Франца. Разве это было правильно?

Потрясённый вопросом, мальчик резко помотал головой:

— Нет, конечно нет. Я за это чуть не…

По лицу Эвелин скользнула лёгкая улыбка — в темноте он её не увидел.

— Человек, повинный в смерти твоего младшего брата, одновременно является лидером тех, кто воспитал в тебе то, что ты считаешь истиной.

Повисла долгая пауза. Мысли в голове мальчика неслись галопом.

— Хорошо, мама. Обещаю: я буду читать Библию.

— Когда будешь читать, представляй мой голос, Герман. Представляй, будто это я произношу те слова, которые ты видишь на странице. Большего я от тебя не прошу.

Он помедлил ещё мгновение, потом тихо произнёс:

— Обещаю.

---

Следующей ночью Герман стоял у окна своей комнаты на втором этаже и смотрел, как тёмный силуэт матери растворяется за углом актового зала. Он знал: примерно в километре отсюда её ждёт машина Шоллера.

Герман отвернулся от окна и рухнул на кровать. Рыдания вырвались сами — громкие, неудержимые, не поддающиеся контролю. Через несколько минут он затих, шумно втянул воздух носом и жёстко вытер щёки тыльной стороной ладони. Потом повторил про себя слова — те самые — и решил: это были последние слёзы в его жизни.

У него была цель.

---

Они стояли в нише на вокзале, лицом к лицу. В нескольких метрах локомотив испускал тяжёлые шипящие клубы пара — поезд, который навсегда увезёт Эвелин из Кимберли.

Перрон был почти пуст. Напротив курил какой-то мужчина, привалившись к потрёпанному чемодану. Молодая женщина тащила за руку орущего, вырывающегося ребёнка и одновременно волокла по полу тяжёлую сумку. Чуть поодаль стоял ухоженный господин с серебристо-седыми волосами и с нескрываемым любопытством разглядывал Шоллера и Эвелин. Когда Шоллер встретился с ним взглядом, тот понимающе улыбнулся и кивнул. Шоллер кивнул в ответ и снова посмотрел на Эвелин.

— Скажи только одно слово, — произнёс он тихо, почти умоляюще. — Одно-единственное слово — и я сяду с тобой в этот поезд.

Она молчала. Он добавил — уже совсем тихо:

— Пожалуйста.

Долгое мгновение она смотрела на него, потом покачала головой.

— Я не могу, Курт. Это было бы нечестно.

Он заметил — как замечал уже не раз в последние дни — влажный блеск в её глазах. Эвелин взяла его за руки.

— Во мне больше нет любви, Курт. Только к моему ребёнку. Когда Фридрих убил Франца, он убил и последние чувства, которые у меня оставались к другим людям. Прости — но я не могу.

— Это был несчастный случай, Эвелин, — ответил Шоллер, и голос его прозвучал громче, чем он хотел. — Ты права: Фридрих не должен был так перегружать мальчика. Но он не знал, что Франц болен, — иначе наверняка повёл бы себя иначе. Я понимаю твою боль, но это был несчастный случай.

Он выпустил её руки, осторожно положил ладони ей на плечи и снова прошептал:

— Пожалуйста, Эвелин.

Она посмотрела ему прямо в глаза — и медленно покачала головой. Голос её стал жёстким и ровным:

— Нет, Курт. Ты ошибаешься. Это не было несчастным случаем. Сегодня утром я нашла в кабинете Фридриха один документ. Медицинское заключение, составленное Вернером около двух лет назад. В нём говорилось, что Вернер настоятельно рекомендует обследовать Франца в больнице — у него было серьёзное подозрение на порок сердца. Фридрих скрыл это заключение от меня. Он ни разу не отвёз мальчика к врачу. Он знал, Курт. Знал, что Франца нельзя подвергать физическим нагрузкам. И всё равно сделал это. Намеренно. Это был его план.

Черты лица Шоллера обмякли. Он не сразу нашёл слова.

— Но это невозможно. Он же не мог… собственного ребёнка…

Эвелин горько кивнула.

— Он хотел убить сына, потому что тот слишком был похож на меня.

Пауза.

— Это было хладнокровно спланированное убийство нашего ребёнка.

Она видела, как лицо Курта меняется прямо на глазах. Скулы обозначились резче, черты окаменели. Но сильнее всего изменились его глаза. Те самые ясные глаза, в которых даже в самые тяжёлые минуты никогда не угасала искра жизнелюбия и оптимизма, — вдруг погасли, словно кто-то выключил за ними свет.

Его взгляд ушёл куда-то мимо Эвелин. Он прошептал — так тихо, что она едва расслышала:

— Эта свинья.

И ещё раз — глуше, с каким-то утробным бешенством:

— Эта проклятая свинья.

Эвелин медленно наклонилась, подняла сумку. Шоллер не шевелился. Она прикоснулась губами к его щеке, повернулась и быстро поднялась по железным ступеням вагона.

Лишь тогда он очнулся.

— Эвелин! — крикнул он ей вслед, но с места не сдвинулся.

На верхней ступеньке она обернулась — секунда, взгляд — и исчезла в глубине вагона.

Курт был в шоке от чудовищного факта: Фридрих убил собственного сына.

«Ты бесчеловечная тварь», — пронеслось у него в голове.

И вдруг его спина распрямилась, плечи расправились, а в глазах снова вспыхнул огонь. Но это был уже не прежний отблеск жизнелюбия. Это было дикое, холодное пламя.

«Пора, чтобы кто-то положил конец твоим делам, чудовище в человеческом облике».

---

В купе, напротив Эвелин, сидела пожилая дама в нелепой шляпе и непрестанно, с какой-то блаженной настойчивостью улыбалась. Несколько минут Эвелин смотрела на неё — и не видела.

Только что она впервые в жизни сознательно солгала.

Никакого заключения доктора Вернера Фисслера о состоянии здоровья маленького Франца никогда не существовало.

---

Фридрих весь день не заметил исчезновения жены — и, вероятно, не заметил бы ещё неделю, если бы Хильдегард Мюллер под вечер не принялась упрямо колотить в дверь его кабинета. Она стучала до тех пор, пока он наконец не открыл — со щенком на руках, с бешенством на лице, и немедленно рявкнул: — Чего тебе надо?

Хильдегард едва сдержалась: из комнаты ударил едкий запах собачьих экскрементов. Она не подала виду.

Она сообщила, что Эвелин не появлялась весь день, и это кажется ей странным. Фридрих без особого интереса выдвинул несколько предположений. Полная женщина опровергла каждое.

В конце концов он неохотно прошёл в пустую комнату жены. Прошло почти полчаса, прежде чем он разыскал Германа и учинил ему допрос. Это была их первая встреча после похорон маленького Франца.

Герман выдержал её лучше, чем боялся. Он убедительно заверил отца, что видел мать утром. Что происходило дальше — не знает.

Минуло целых два дня, прежде чем Фридрих фон Кайпен окончательно понял: жена его бросила.

Он бушевал, как одержимый, — допрашивал своих людей, в первую очередь Курта Шоллера, не выпускал телефонную трубку из рук, задействовал все доступные ему рычаги. Всё было напрасно.

Эвелин фон Кайпен — или, точнее, Даниэла Мюнкерих, как она теперь себя называла, — исчезла бесследно.

В какой-то момент, между двумя телефонными звонками, Фридрих остановился и поймал себя на неожиданной мысли: исчезновение Эвелин принесло ему хотя бы одно — к нему вернулась энергия.

Он мог — и теперь будет — заниматься Братством с прежней силой.

Пришло время посвятить всех причастных в свои планы.

---

 

Отправить