Книга: На носу Средневековья. Книги, пуговицы и другие символы эпохи, изменившей мир
Назад: 1 Умение читать и считать
Дальше: 3 Одеваться и раздеваться
2
Обо всем понемногу
«Бревиарии дьявола – это карты и наиби». Игры взрослых: карты Таро, шахматы и батальолы
В 1425 году Бернардин Сиенский, по обыкновению, пылко обрушился на все формы игр, объявив их главными виновниками того, что человек грешит и теряет свою душу. Проповедник очень красочно представляет дьявольскую мессу, где каждый жест и литургический предмет становятся инструментом игры.
Миссал был из игральных костей, поскольку кость состоит из 21 очка, как и христианский миссал состоит из 21 буквы алфавита. Буквы миссала дьявола – из настоящих костей. Буквы написаны дьяволовым дерьмом, потому что чернила – это его дерьмо. Бревиарии дьявола – это карты и наиби. Кудри женщины – это маленькие наиби. Священник – это тот, кто играет. Все знают, что в бревиариях есть миниатюры, вот и наиби подобны им. Буквы, как дубины для сумасшедших, кубки – для пьяниц и завсегдатаев таверн; деньги – для скупцов; мечи – для споров, ссор и убийств. Буквы с миниатюрами: король, король лиходеев; королева, королева лиходеев; над ними содомит, под ними вожделение.
Бернардин говорит о картах наиби, то есть картах, украшенных вручную. Он подразумевал карты «латинского» типа с палками, кубками, деньгами и мечами, и поскольку обычно безумный изображался с дубиной в руке (достаточно вспомнить «Глупость» Джотто в капелле Скровеньи в Падуе), он упоминает «дубины для сумасшедших»; три других знака служат для описания трех различных типов грешников.
Реалистичное представление караульной замка Иссонь в Валле д’Аосте представлено на фресках начала XV века на тимпане портика указанного замка, там изображены отдыхающие воины. Кажется, что святой Бернардин абсолютно прав, говоря о том, как подобные проводят свой досуг: кто играет в нарды, кто в мельницу, кто в карты, но от большого количества выпитого вина некоторые уже обнажают мечи, а девушка посреди толпы точно забывает о моральных нормах.
Но вернемся к нашему проповеднику: Бернардин, продолжая свою «иносказательную» мессу, переходит к фигурам короля и королевы, которые становятся главарями бесчестных людей. Если точнее, в позднем Средневековье «лиходеи» составляли определенную юридическую категорию; сегодня бы мы их назвали бродягами: люди без постоянного места жительства и надежного источника доходов. В их рядах насчитывались игроки в азартные игры, сутенеры, трудоспособные нищие, шуты и акробаты.
Бернардин нацелился также на содомитов, категорию, против которой он всегда выступал особенно сильно, упомянув две половины одинаковых соединенных фигур, одна головой вверх, другая – вниз; более того, та же самая карта служила напоминанием как о похоти в общем, так и о содомии в частности.
Бернардин продолжает свою проповедь, соединяя эпизоды месы и игры (в это время священник ведет службу на латыни):
Introibo, когда говорит: «Хотим сыграть?» Священник отвечает: «Да». Kyrie eleison: каждый находит свои деньги. Gloria in excelsis Deo: и они воздают славу дьяволу и бесчестят Бога. Dominus vobiscum: грязь et cum spiritu tuo: игра в кости. Святой Иероним указывал, что игра в кости – не иначе как занятие самого Люцифера. Oremus, молитвы и вздохи о проигрыше. Послания: евреи, которые пожертвовали обедом, лишь были средства на игру. Sequentia sancti Evangeli: проигрыш. Gloria tibi Domine: выигрыш. Credo in unum Deum: чтобы выиграть, они умудряются заполучить веревку повешенного. Приношение даров – это патена и ставка, на которую ты ставишь, гостия – серебряная монета. Кубок – стакан вина; Таинство – ярость, которая снедает тебя; префация – жалуешься на то, что проиграл, говоря: «Горе мне!» Пресуществление превращает твои деньги в свои <…> Dominus vobiscum: поступи так скверно, как только сможешь. Et cum spiritu tuo: те, кто играл с тобой, пусть делают то же. Ite missa est: теперь, когда видишь, что совершил всевозможное зло, приходишь в отчаяние. Deo gratias: и ты приводишь свое отчаяние в исполнение, и даже убиваешь себя. Евангелие подтверждает, что для тех, кто совершает зло здесь, там ждет наказание.
Доподлинно неизвестно, каково происхождение игральных карт, несмотря на разнообразные высказанные гипотезы; однако на самом деле они были настоящим открытием среди развлечений средневекового человека, и мы наверняка знаем, что карты появились в Европе в последней четверти XIV века. Из-за своей хрупкости они не предназначались для длительного хранения, поэтому до нас дошли только редчайшие экземпляры.
С появлением первых игральных карт короли Франции обеспокоились вопросом налогооблажения новинки. Монарший надзор за этим видом игры отразился в строго иерархическом порядке карт, где господствующей фигурой служит король.
Редкие сохранившиеся колоды предназначались для знаменитых аристократических семей – Висконти, Сфорца, Эсте. На самом деле это были карты Таро: к обычным игральным картам добавлялись еще 22, которые назывались «козырями» или «арканами», они представляли различные символы или состояния мира: Папа или Папесса (Иоанна), Смерть, Страшный суд, Сила, Повешенный и так далее. Колода, хранящаяся в Национальной библиотеке Парижа, известная, как «Таро Карла VI» (1368–1422), на самом деле изготовлена в конце XV века в Италии. Другая известная колода, украшенная драгоценными материалами (золотой фон, серебряные штрихи оружия и одежды), называется колодой «Висконти». Она была изготовлена между 1441 (датой свадьбы Франческо Сфорца с Бьянкой Висконти, дочерью Филиппо Мария, герцогом Милана) и 1447 годами, датой смерти герцога. Карты колоды, к сожалению, разделены между Академией Каррара в Бергамо и Библиотекой Пирпонта Моргана в Нью-Йорке. Естественно, карты и Таро могли быть более скромными, простыми литографиями, которые затем раскрашивали.
Появившиеся сперва как развлечение двора, богатых и успешных людей (по легенде, Карлу VI вручили карты, чтобы умерить его безумие), начиная с XVIII века и до нашего времени, Таро стали спутниками и утешителями простых людей, жаждущих узнать свою судьбу в надежде на то, что она будет счастливой, а также уверенных в провидческой силе и власти этих карт. Поэтому приобретение этих карт, конечно, всегда пользовалось большим спросом, к радости всевозможных чародеев и гадалок, которые на том зарабатывали.
Шахматы – королевская игра
В отличие от карт, игральных костей и досуга в тавернах, связанного с неумеренной выпивкой, руганью и проклятиями, шахматы не вызывали порицания проповедников: это была изобретательная игра, тонкое и изысканное развлечение королей и знати. Даже доминиканец Якобус Цессолес использовал их в качестве метафоры всего средневекового общества в своем труде «Об обычаях людей простых и знатных» (Ludus scaccorum), сочиненном в начале XIV века как сюжет для предполагаемой проповеди: шахматная доска – это город, в котором передвигаются представители всех сословий, со своими грехами и добродетелями. На первой миниатюре рукописи 1458 года, хранящейся в Ватикане, доминиканец показывает с амвона большую шахматную доску, как будто он проповедует, передвигая вверх и вниз пешки словно марионетки.
Даже священник в новелле Саккетти был «великим игроком в шахматы» и всегда «ставил шах и мат» благородному синьору, с которым любил проводить время. Так случилось, что его дом сгорел, потому что каждый раз, когда он выигрывал, то звонил в колокол и понапрасну вынуждал прийти крестьян; когда же он звал их на помощь, чтобы потушить огонь, то оказался в одиночестве. Прихожане, уставшие оттого, что их постоянно отрывают от работы в поле, решили, что набат звонит в честь шаха и мата. Приходский священник заключает: «Отныне буду знать, что делать, и запру хлев до того, как потеряю быков».
Игра в шахматы представлена на многочисленных шкатулках и крышках зеркал из слоновой кости XIV–XV веков. Превратившись в любимую забаву королей, дам и рыцарей, шахматы стали воспринимать как символ аристократии, так что один богатый купец, стремящийся к социальному продвижению, изобразил ее в своей спальне в сценах трагической истории кастелянши из Вержи. Похожий пример – роспись стен Палаццо Даванцати во Флоренции, где история несчастных влюбленных изображена во фресках по случаю свадьбы в 1395 году Томмазо Давицци, в то время владельца дворца, с Катериной дельи Альберти.
По словам Якобуса Цессолеса, шахматы были изобретены как хитроумное педагогическое средство одним философом, чтобы усмирить жестокого Амель-Мардука, сына Навуходоносора, и не поплатиться за это жизнью. Подобный рассказ воспроизведен во фрагменте напольной мозаики конца XII века в церкви Сан-Савино в Пьяченце. Более того, многочисленные шахматные фигуры родом из Центральной и Южной Италии конца XI–XII века показывают, насколько шахматы были широко распространены.
В Сан-Савино мы видим человека на троне внутри круга. Он держит в руках солнце и луну, что отсылает к иконографии Annus. С обеих сторон от круга располагаются четыре квадрата: на правой верхней король на троне (rex) разглядывает книгу, на которой написано «lex», показывая ее коленопреклоненному прислужнику. Вверху появляется надпись «iudex», которая, вероятно, принадлежала стертому позже персонажу. В квадрате под ним пожилой человек с бородой и усами объясняет игру в шахматы (шахматная доска представлена в перевернутой перспективе для лучшего обзора) кому-то, кого, к сожалению, уже не видно. В верхнем квадрате, с другой стороны, сражаются два воина; на нижнем, серьезно поврежденном, сидящая фигура, несомненно игрока в кости, и любитель выпить со стаканом в руке. Согласно толкованию Уильяма Тронзо, который проводит серию убедительных сопоставлений, мозаика показывает, что игра в кости, зависящая от удачи, порождает насилие, в то время как шахматы, которые требуют размышлений и работы ума, производят благотворное воздействие: действительно, философ (персонаж с усами) учит Амель-Мардука уважать законы.
Шахматы зародились в Индии VI века и оттуда распространились на восток и через Персию на запад. В период между июнем и декабрем 1058 года святой Петр Дамиани, в то время кардинал-епископ Остии, писал Жерару де Шеврону, ставшему затем папой Николаем II, и архидиакону Гильдебранду, будущему Григорию VII, жалуясь, что застал епископа Флоренции за игрой в шахматы. Он рассказал, что резко отчитал «согрешившего», напомнив ему, что, согласно каноническому праву, епископа, играющего в кости, можно лишить сана (Praesertim cum canonica decernat auctoritas, ut aleatores episcopi deponantur). Обвиняемый защищался, сказав, что «кости – это одно, а шахматы – совершенно другое. Поскольку власти недвусмысленно запретили кости, но не дали никаких указаний относительно шахмат, а значит, разрешили их». Тогда Петр Дамиани торжественно ему напомнил: «В тексте не говорится о шахматах, потому что игра в кости делится на два типа: кости и шахматы, – и заключил: – …поскольку епископ был смиренной души и большого ума» (ille mitis est animi et perspicacis ingenii), он сдался и принял наложенное наказание. Очевидно, что эти достоинства заставили обвиняемого оценить силу человека, стоящего перед ним.
Шахматы в течение длительного путешествия с востока на запад претерпели ряд изменений, некоторые довольно существенные. Неизменными остались фигуры короля, коня и пешек. Арабский Ualfil (то есть «слон») стал человеком – Alfiere («знаменосец») на итальянском, Fou («сумасшедший») на французском и Bishop («епископ») на английском. Арабо-персидский Rukh («верблюд»), переведенный на латинский как Rochus, превратился в Torre («башня»). Fers («визирь»), командующий на востоке, даже поменял пол и стал Fiers, то есть «девой», «дамой» или «королевой». Не слишком подходящий для имитирующего войну персонажа. Тем не менее в самом красивом комплекте шахмат, хранившемся до Французской революции в сокровищнице Сен-Дени, известном как «Шахматные фигуры Карла Великого» (на самом деле датируются концом XI века), мы все еще можем найти слона на месте «знаменосца», вероятно, из-за влияния арабских образцов, учитывая, что эти шахматы были созданы в Южной Италии.
У средневековых пешек не было ни свободы движения, ни возможности нанести удар издалека; как и сегодня, они передвигались малыми шагами, отражая феодальный способ ведения боя, который в основном состоял из рукопашной схватки.
Жестокие столкновения между пешими группами характерны как раз для городской Центральной и Северной Италии, массовые игры под названием «батальолы», своего рода форма военного обучения, целью которой было обеспечить защиту города. Чаще всего во время карнавалов участники из всех сословий сходились друг с другом на кулаках или с применением камней и палок: жестокая игра, которая всегда сопровождалась ранениями и даже смертью. Батальолы существуют и сегодня, в них на дни карнавала можно поучаствовать в Иврее, правда, место камней заняли апельсины. Несмотря на эти более мягкие формы орудий, после окончания сражений некоторые все равно оказываются в больнице.
Карнавал, «carnelevare», – абсолютно мирской праздник
Карнавал в Иврее – единственное празднество, сохранившее связь со Средними веками, эпохой, когда оно и возникло. Ни возрожденный около 30 лет назад Венецианский карнавал, ни учрежденный в 1873 году карнавал в Виареджо, с его аллегорическими повозками и куклами из папье-маше, не могут похвастаться непрерывной традицией. Более того, можно сказать, что в наши дни карнавал умер, поскольку умер его главный антагонист – Великий пост.
В нашем благополучном обществе исчезла разница между обычным и праздничным временем, с его ритуалами лучшей еды и одежды, массовыми празднованиями, которые вовлекают и сплачивают людей. Для нас время делится только на рабочее и свободное от работы. Хорошая еда и одежда и сон сопровождают нас каждый день. И развлекаться мы можем ежедневно, не важно, с кем-то или сами с собой. Кроме того, по сравнению со Средневековьем религиозное чувство заметно ослабело; сегодня Церковь – не более чем папа и кардиналы, появляющиеся на экранах наших телевизоров, чем собрания в святых местах, где мы вновь вспоминаем жертву Христа и ждем Его воплощения.
На Никейском соборе 325 года впервые был установлен период поста в 40 дней, составляющий подготовку к Пасхе. Это предписание, которое во времена Карла Великого стало обычной и соблюдаемой практикой, указывало только на вечерний прием пищи и вводило запрет на поедание мяса. В течение всех Средних веков великопостные ограничения сопровождались и другими, не только пищевыми лишениями: покаяние, воздержание от сексуальных отношений между супругами и всего того, что противостояло идее очищения, например зрелища, театр, танцы, использование оружия.
Однако запрет на употребление мяса всегда был предписанием, наиболее сильно связанным с идеей Великого поста. Мясо в Средние века было символом силы, кровожадного и бесстрашного характера; за столом богатого властителя, привыкшего к масштабной охоте, всегда хватало мяса оленя и дикого кабана: своеобразная имитация войны, где можно было испытать свою выносливость и смелость. Крестьянин же в течение года должен был довольствоваться мелким скотом, некоторыми птицами, зайцем и курицей. Только с ноября по январь из-за холода и покоя природы крестьянин на кухне, часто около огня, а синьор в зале и за столом ели одну и ту же еду, хотя и в разных количествах. В их распоряжении была свинина, которую употребляли в свежем, соленом или переработанном в колбасы и салями виде.
Римляне также употребляли свинину, но в довольно небольших количествах, без особого расположения и внимания. Зато великое переселение германских племен ввело мясо в рацион. Германцы были отличными свиноводами (выросшие в лесах, где стада могли обильно питаться дубовыми желудями) и потребителями молока и сливочного масла, получаемых от домашнего скота, который они пасли на обширных общинных пространствах. Не случайно вся Северная Италия, куда больше всего проникли германские племена, сохранила кухню, основанную на сливочном масле, смальце (топленом свином сале) и большом употреблении свиных и в целом мясных колбасных изделий. В Центральной и Южной Италии, менее затронутых миграцией, сохранилась средиземноморская кухня Древнего Рима, основанная на растительном масле и разнообразии круп и овощей.
Именно диеты второго типа придерживались монахи, на чьих столах лежали овощи и бобовые. Никакого мяса, за исключением рыбы. В Средние века полагали, будто рыба, которая не совокупляется, свободна от греха похоти, ставшего причиной падения Адама и Евы, поэтому она не считалась грязной пищей, как другие виды мяса. Кроме того, вегетарианские привычки монахов дополнял отказ от внешнего мира и мирное сосуществование, в котором забота о душе важнее тела, а умеренность противостоит похоти, зрелищам и веселью. Сильный ест мясо, слабый – овощи. Не случайно в «Битве Великого поста и Карнавала» (Battaglia di Quaresima e Carnevale), пикардийском тексте XIII века, на помощь Карнавалу первыми приходят жареное мясо, свинина под зеленым соусом, колбасы и сардельки, «мясо, жаренное на вертеле, жареная и запеченная в пироге горлица, филе оленя в черном перце и мясо быка, как подобает». С другой стороны, среди сторонников Поста выступают морские, озерные и речные рыбы. Затем наступают молочные продукты. «Пред всеми выдвигается сливочное масло при поддержке кислого молока сразу же за ним; теплые пироги и пудинги подаются на больших круглых блюдах. Сливки продвигаются вперед по дну долины, неся копье». Встреча заканчивается победой Карнавала: теперь мясо можно есть круглый год. Но и рыба не исчезнет со стола победителя – многие ее виды действительно очень вкусны.
Таким образом, мясо обладало и символическим значением, что осложняло отказ от него; этимология карнавала (carnelevare – слово, которое встречается в период около 1000 года) на самом деле связана с carnem levare, отказом от мяса в последний день, предшествующий началу Поста.
Этимология же слова quaresima, наоборот, лежит полностью в религиозном контексте – quadragesima dies, 40-й день. Период сосредоточенности за 40 дней до Пасхи был установлен, как уже было сказано, на Никейском соборе, где впервые зашла речь о quarantesima или quarantena, по аналогии с таким же периодом удаления Христа в пустыню.
Литургический календарь с течением времени успел наслоиться на все виды праздников: Natalis solis, праздник солнцестояния, стал Рождеством Христовым, еврейский Песах стал христианской Пасхой, поиски Прозерпины, похищенной Плутоном, своей матерью Церерой, стал Сретением, то есть днем Очищения Марии, второго февраля. Пословица «Сретение, Сретение, зима уже прошла» (Candelora, candelora, de l’inverno semo fora) выражает надежду на то, что суровое время года уже окончилось, а также затрагивает значение языческого праздника, поскольку в мифе Прозерпина пропадает каждую зиму и возвращается с началом теплого времени года.
Карнавал же – ежегодный праздник, лишенный какого-либо религиозного наполнения, несмотря на то что служит подготовкой к периоду покаяния, предписанному Церковью. Хотя это чисто средневековый праздник, а не продолжение языческих торжеств Античности, у них есть множество общих характеристик: переодевание, использование масок, проявление обычно подавляемого пищевого, сексуального и общественного поведения, вплоть до перебранок и жестоких стычек батальол. Как должны были выглядеть эти шумные толпы, нам показывают некоторые миниатюры, иллюстрирующие «Роман о Фовеле» (сатирическое произведение в стихах, сочиненное в 1310–1314 годах Жервезом дю Бю), шумное веселье, которое до недавнего времени происходило в наших деревнях во время свадеб стариков или вдовцов с более молодыми.
В Средние века год мог начинаться даже 25 марта, то есть в день воплощения Христа; но празднование карнавала, который всегда варьировался, поскольку зависел от Пасхи (однако в любом случае приходился на конец зимы и начало весны), живо подчеркивало переход от старого года к новому, от смерти к жизни: во многих городах в последний день карнавала все еще сжигают тряпичное чучело старухи, символа зимы, достигшей своей конечной точки (на латинском hiems, зима, женского рода). Ритуал изгнания, проводимый в тот момент, когда природа заново начинает свой цикл, служит и для избавления от страхов, связанных с миром мертвых, их силой и их возможным возвращением.
Рождение чистилища
Как только заканчивалась пора «вседозволенности», Церковь вновь (по крайней мере с VIII века) призывала всех к покаянию во время Пепельной среды (карнавал обязательно завершался во вторник), напоминая каждому о грехопадении Адама, сотворенного из праха и в прах возвратившегося.
С конца XII века у христиан появилась еще одна возможность облегчить тяжкие размышления об ужасах преисподней. В результате длительного процесса развития представления о географии загробного мира возникло новое царство – чистилище, в котором отныне, как многие уверенно полагали (хотя основания для этого отсутствовали в Священном Писании), можно было пребывать с менее тяжкими грехами в ожидании рая. Кроме того, чистилище предлагало живым еще одно утешение: совершая мессы и добрые дела, можно было повлиять на судьбу усопших. С точки зрения иконографии чистилище как новый образ не снискало большого успеха, поскольку его изображение уж слишком напоминало ад. Лаврентий Римский, которого живьем сожгли на решетке, был один из святых покровителей чистилища: мы видим в Орвието на одной из фресок 1330 года, как он принимает души, наконец очищенные от всякого греха.
Даже «чистилище святого Патрика», колодец, который, по словам Иакова Ворагинского, соединял эту землю с третьим царством, появляется как начало пути в преисподнюю.
Поскольку святой Патрик проповедовал в Ирландии, но без особого успеха, он попросил у Господа Бога, чтобы Тот подал какой-нибудь знак, дабы люди устрашились и покаялись. Так по велению Бога он начертил палкой в некоем месте большой круг, где тут же исчезла земля, и появился огромный и глубокий колодец. И святому было откровение, что там есть чистилище, в котором любой, кто бы захотел спуститься, больше не нуждался бы ни в другом покаянии, ни в другом очищении за свои грехи и больше бы туда не вернулся, а вернулся бы к жизни, а те, кто туда уходили, должны были оставаться там до следующего утра. И многие спускались туда и никогда не возвращались.
Время города: изобретение часов со спусковым механизмом
Церковь пыталась объединить свою паству, громким звоном колоколов приглашая их чаще переступать порог храмов. Из латинской системы подсчета времени от восхода солнца Средневековье позаимствовало названия первого, третьего, шестого и девятого часов, примерно соответствующих нашим шести, девяти, двенадцати и пятнадцати. Церковь дополнила их еще четырьмя: заутреня, около полуночи; лауды, на рассвете; вечерня, на закате; повечерие (комплеторий), перед ночным отдыхом, когда день «завершен». Первый, третий, шестой и девятый часы составляют время церковной службы, часы молитвы и литургического пения, которые подчиняли определенному ритму, прежде всего монашеские часы, в аббатствах, расположенных далеко от города.
Однако начиная с возрождения городов XII века колокола все более задавали рабочий ритм всем городским трудящимся. Их звучание регулировалось солнечными часами, которые отмеряли местное время (когда солнца не было, их заменяли водными клепсидрами, которые, однако, в Северной Европе замерзали зимой, или песочными, свечами с насечками, водными часами).
Таким образом, продолжительность часов различалась в зависимости от времени года: более короткие зимой, длиннее летом. Однако изобретение механических часов в конце XIII века впервые установило новое время – час. Обычно часы приводились в действие автоматическими механизмами, которые вызывали такой интерес публики, что это стало одной из главных причин их часов, даже больше, чем возможность узнать само время. В Италии первые башенные часы с автоматом были установлены в 1351 году в Орвието на углу виа дель Дуомо и Пьяцца дель Дуомо, и действуют они до сих пор. Речь идет о так называемом «Маурицио», вероятно, искажением древнего словосочетания ariologium de muriccio, то есть «строительные часы», первые механические хронометрические часы, которые отбивали рабочие часы (принципиально одинаковые) для строительства священного здания. Автомат, отлитый в 1348 году из сплава, используемого для колоколов, судя по одежде, изображает служителя Опера дель Дуомо. Темная патина металла способствует тому, чтобы фигура сохранила свое прозвище по ассоциации Маурицио / мавр. Автомат молотком отбивает часы на главном колоколе; на его поясе написано: «Колокол, таков договор между мной и тобой: ты должен кричать, а я выполнять свой долг» (Da te a me, campana, fuoro pati / tu per gridar et io per fare i fati). На колоколе, хотя и побитом, можно прочесть ответ: «Если хочешь, чтобы я соблюдал договор, не стучи слишком сильно, иначе я сломаюсь, и ты будешь стучать напрасно» (Se vuoi ch’attenga i pati dammi piano / se no io cassirò e dara’ invano).
Часы не выстукивали точное время, как это происходит сегодня; из-за трения механизмов общее расхождение составляло как минимум час в день. Кроме того, минутная стрелка была введена только в 1577 году немцем Йостем Бюрги; тот факт, что до этого спокойно обходились без нее, дает нам представление о том, насколько смиренно относились к течению времени, как и к неточности его измерения. То было общество приблизительности, неторопливого темпа, не знающее неотложных сроков. Уставы постоянно напоминают о необходимости «обуздывать часы», чтобы пытаться удержать тех, что слишком спешат или отстают.
В середине XIV века, когда большие часы перебрались с колоколен на башни городских площадей, появилось мирское время, впервые отделенное от Божьего времени. У первых часов не было ни циферблата, ни стрелок, они ограничивались тем, что отбивали часы; их и воспринимали как своего рода колокола, тем более что английский термин clock (часы) очень похож на немецкий Glocke и французский cloche, которые как раз обозначали «колокол».
Данте в «Рае» (X, стихи 139–148) сравнивает гармоничное движение короны блаженных с механическими часами, напоминая, что невеста Христова, Церковь, поднимается, чтобы пропеть заутреню в Его честь, чтобы Он мог сохранить свою любовь к ней:
И как часы зовут нас в час рассвета,
Когда невеста божья, встав, поет
Песнь утра жениху и ждет привета,
И зубчик гонит зубчик и ведет,
И нежный звон «тинь-тинь» – такой блаженный,
Что дух наш полн любви, как спелый плод, —
Так предо мною хоровод священный
Вновь двинулся, и каждый голос в лад
Звучал другим, такой неизреченный,
Как может быть лишь в вечности услад.
Эти часы оснащены зубчатыми колесами, приводимыми в движение гирями и противовесами, на что ссылается Данте; механизм tira e urge, потому что колесо, вращаясь, запускало другое, которое и заставляло часы звонить. Снова (Рай, XXIV, стихи 13–18) танцующие вереницы блаженных душ, которые движутся с разной скоростью, навевают поэту сравнения с часами, в которых первое колесо, которое должно совершить оборот за двенадцать или двадцать четыре часа, кажется неподвижным:
И как в часах колеса ходят сами,
Но в первом – ход неразличим извне,
А крайнее летит перед глазами,
Так эти хороводы, движась не —
однообразно, медленно и скоро,
Различность их богатств являли мне.
Изначально именно циферблат вращался вокруг неподвижной стрелки; часто часы были астрономическими и показывали вращение небес; если часы останавливались, потому что кто-то забыл подтянуть гирю, достаточно было дождаться ночи, чтобы снова их запустить, отрегулировав по расположению звезд. Но только благодаря учению Галилея голландец Христиан Гюйгенс (1629–1695) изготовил в 1665 году маятниковые часы; постоянное колебание маятника наконец поддерживало регулярное движение зубчатых колес.
Одни из самых старых дошедших до нас часов изначально располагались в Страсбургском соборе; построенные в 1354 году, они указывали время с помощью механического петуха, который на каждый удар хлопал крыльями и кричал. Они действовали до 1789 года, сегодня ими можно полюбоваться в музее Страсбурга. Но есть еще как минимум несколько других отлично действующих средневековых часов: в Уэлсе, 1392 года изготовления, и в Солсбери, 1386-го.
Первые механические часы действовали во многом как пружина для вертела. Веревка, к которой была привязана гиря, намотанная вокруг оси, разматывалась с постоянным ускорением. Ряд связанных между собой колес может замедлить движение, поддерживая ход часов, – даже на длительное время, если, например, они установлены очень высоко, на башне или колокольне. Но, чтобы сохранить их в движении днем и ночью с регулярным ритмом, требовалось другое решение; настоящим качественным скачком в изготовлении часов стало введение системы спускового механизма. Спусковой механизм —
…это устройство, расположенное на конце шестерни, с двойным действием: прерывать движение в заданный момент и периодически подавать энергию на регулирующее устройство. Эта система действительно «запускает» в регулярном количестве немного движущей силы, создаваемой гирей, так, чтобы сохранять в движении колебательный механизм, чья задача состоит в делении времени на равные промежутки.
Это гениальная система, которая постоянно останавливает и снова приводит в движение с регулярным ритмом зубчатые колеса и одновременно поддерживает самостоятельный ход шестеренок в течение длительного времени.
Уже давно ведутся споры о том, кто был его изобретателем. Одно время полагали, что примитивная система спускового механизма обнаружилась среди чертежей Виллара де Оннекура, знаменитого архитектора XIII века, который оставил богатейшую записную книжку, содержащую в том числе некоторые наброски средневековых машин, но при более внимательном рассмотрении доказательства этого исчезли.
В 1344 году Якопо Донди установил на фасаде Палаццо дель Капитано в Падуе астрономические часы столь совершенные, что заслужил почетное добавление к имени dall’Orologio, что можно передать как «из часов», которое затем передалось его потомкам в качестве дополнения к фамилии. Его сын Джованни Донди дель Оролоджо (1318–1389) после 15 лет работы в 1364 году завершил астрономические часы – Астрариум, со спусковым механизмом и колесом баланса: они были снабжены семью циферблатами, одним на каждую известную в то время планету, и все вращались вокруг Земли согласно теории Птолемея. Это был настолько сложный механизм, что после смерти его конструктора никто не смог отрегулировать гири и заставить Астрариум работать как положено, пока его, уже разрушенный ржавчиной, не передали императору Карлу V. Тогда монарх обратился к умелому часовщику Джанелло Торриани из Кремоны, который решил воссоздать часы, безукоризненно скопировав уже ни на что не годный оригинал. В XVII веке Страда писал, что Карл V под руководством Джанелло Торриани развлекается сооружением часов, «колеса которых вращаются куда легче, чем колеса судьбы».
Каждый день новыми изобретениями он развлекает дух Карла V, любознательного и увлекающегося подобными вещами. Так, после ужина он показывает фигуры, вооруженные как пехотинцы и рыцари; одни бьют в барабаны, другие дудят в трубу; кто бросается на врага, кто сражается на копьях. Иногда Джанелло пускает по комнате маленьких деревянных птичек, которые летают повсюду. Все это настолько чудесно сделано, что настоятель монастыря, однажды присутствовавший при этом, поверил, что все это магические проделки.
Однако Джованни Донди дель Оролоджо в трактате описал свой Астрариум с такой точностью, что на основании рисунков и объяснений в наши дни оказалось возможным его воссоздать: один образец находится в Милане в Музее науки и техники.
В XV веке часы со спусковым механизмом обрели такую популярность, что даже стали символом. На картине «Триумф Времени», приписываемой Якопо дель Селлайо, бог Хронос, седой и одетый скромно, как ему и подобает, изображен под часами, ставшими теперь сферой его господства. Все еще вооруженный старыми песочными часами, он регулирует движение спускового механизма, управляющего движением, гирей от часов, 24-часовой циферблат которых украшен солнцем и его лучами. Основание часов грызут две собаки, белая и черная, что являет краткую цитату из легенды о Барлааме, взятой из знаменитого романа о Барлааме и Иосафате: начало одной из притч рассказывает о человеке, который, убегая от единорога (смерти), падает в яму (мир), хватается за куст (жизнь), замечая, что белая мышь (день) и черная (ночь) подгрызают его корни.
Боттичелли представляет святого Августина в келье, которая демонстрирует значительные научные интересы там проживающего. На подставке расположена большая армиллярная сфера, а за спиной святого открыта книга (с теоремами Пифагора, сопровождаемыми рисунками), позади которой стоят огромные детально выписанные часы со спусковым механизмом. Стрелка указывает на полночь, что служит способом показать напряженные размышления Августина, который, поглощенный мыслями о Боге и о своих грехах, лишает себя сна.
Названия нот
Сладкий звук часов показался Данте достойным того, чтобы выделить его особенным образом. Вращение часов производило этот одинаковый шум в равные промежутки, поскольку основывалось на механизмах машины; но как с точностью воспроизвести сложность звука с помощью инструмента? Посредством нот на нотном стане. Ответ, очевидный сегодня, опирается на очередное средневековое изобретение, которым мы обязаны великому Гвидо д’Ареццо.
Гвидо д’Ареццо, бенедиктинский монах и музыкант, родился, возможно, в Талле недалеко от Ареццо или районе Феррары-Помпозы в период между 992 и 1000 годами и умер, возможно, в Равенне в 1080-м. Выдающийся учитель в области музыки, который смог предоставить певцам возможность читать, точно интонировать с листа любую новую песнь, не прибегая к помощи монокорда, древнего однострунного инструмента, и к руководству наставника. Миниатюра 1050 года, иллюстрирующая пролог к «Стихотворным правилам» (Regulae Rhytmicae) его самого известного произведения «Микролог» (Micrologus), показывает нам его в то время, как он пишет на кодексе, расположенном на пюпитре: «Сердца людей пылают, покоренные моей музой» (Gliscunt corda meis hominum mollita Camenis); гекзаметр очень поэтично передает способность Камен, иначе Муз, волновать и вызывать эмоции.
Гвидо воздавал должное нотному стану, количество строк которого он ограничил четырьмя (тетраграмма) и каждому промежутку и линии сообщил одинаковое значение; он использовал буквы-ключи и красный и желтый цвета для обозначения полутонов, желтый и зеленый для «до», красный для «фа». Используя систему аналогий, он взял за образец звуки и интервалы гимна Иоанну Крестителю (VIII век), чтобы найти тон для других звуков и интервалов, содержащихся в других мелодиях.
На тетраграмме он обозначил ноты, все одинаковые, но приобретающие разное значение в зависимости от расположения на линии или промежутка между линиями; это был ряд звуков увеличивающейся высоты, расположенных в гамме, помеченных первым слогом каждой строчки уже упомянутого гимна Иоанну Крестителю Ut queant laxis. Весьма вероятно, что Гвидо изменил мелодию в педагогических целях, чтобы повышающиеся ноты совпадали с началом «стихов», которые звучат так: «Чтобы рабы твои могли свободно воспевать твои чудесные деяния, о святой Иоанн, отдали грех от их недостойных уст» (UT queant laxis REsonare fibris MIra gestorum FAmuli tuorum SOLve polluti LAbii reatum Sancte Johannes!). Итак: ут, ре, ми, фа, соль, ля. «До» стало первой нотой в Италии только с 1635 года (а во Франции осталась «ут»), и с конца XV века прибавилась «си» (от Sancte Johannes).
Наконец-то нотация была избавлена от любого рода неточного толкования и звучания, и был установлен точный тон. До Гвидо знаки, соответствующие нотам («невмы»), записывались на чистой странице «в чистом поле» под текстом без малейшего указания насчет их высоты. Из реформаторской деятельности Гвидо возникла новая форма записи, которую мы унаследовали.
Основываясь на гексахордовом звукоряде (6-струнном), Гвидо ввел форму сольфеджио, которую он практиковал, применяя систему гармонической, или «Гвидоновой», руки, хотя не он ее изобрел, но активно применял и распространял. В соответствии с этой системой на кончиках и фалангах пальцев левой руки указывались ноты и гаммы в порядке следования. Точнее, расположение семи гексахордов (звукоряда из шести звуков) начинается от кончика большого пальца (гамма = ут) и продолжается против часовой стрелки по спирали до 19-го звука до-ля-соль; 20-й звук седьмого гексахорда расположен над средним пальцем, согласно этой схеме.
Гармоническая рука – это прием, который очень ценят певцы; Голландинус из Лувена писал в XIV веке: «Изучай руку, если хочешь научиться хорошо петь. Без руки не научишься даже за многие пятилетия» (Disce manum tantum bene qui vis discere cantum. Absque manu frustra disces per plurima lustra).
«Нет камня полезнее против невзгоды»: свойства кораллов
До сих пор мы бродили по комнатам ученых, глазея с любопытством на их изобретения. Но давайте сейчас войдем в обычный средневековый дом, в котором найдем источники множества наших обычаев, а также некоторые предметы и еду. Начнем со страхов, которые даже сегодня многие сдерживают, прибегая к кораллам: амулет, который и в прошлом считался очень эффективным.
В XIV веке Фацио дельи Уберти посвятил несколько терцин таинственному морскому деревцу и его чудесным свойствам:
Лигурийское море кораллы рождает.
На дне, как кусты, они вырастают
И бледно-желтого цвета бывают.
Их хрупкие ветви порою ломают
Плывущие рыбы. Но вновь разветвившись,
Своей красотою они восхищают.
И только лишь свет, едва появившись,
Коснется их, тут же они покраснеют,
И станут прочнее, как сталь закалившись.
На сердце моем тотчас потеплеет,
Когда я в руках подержу в непогоду.
Нет камня полезнее против невзгоды.
Коралл не только защищал от непогоды. Он был также крайне полезен в борьбе с недушами, которые угрожали здоровью детей. В этом был уверен Джордано да Пиза, когда во время проповеди толковал, как Христос воскресил девочку наложением рук.
Ни одна вещь не может передать свою добродетель другой вещи или получить ее без соприкосновения с ней; в случае драгоценных камней мы видим, что человек специально носит их на себе, чтобы получить свойства, которые не может получить без соприкосновения. Посмотрите, как иные надевают кольца на пальцы; а дети носят на шее кораллы, чтобы их свойства перешли к ним, ибо ничего не произойдет, если их не касаться.
Часто даже сам Младенец Иисус надевает кораллы, как, например, на этой картине Барнабы да Модена, на которой красивая красная веточка обвивает хрупкую шею. Бедный святой Эгидий, без сомнения, умер бы еще новорожденным в лесу, если бы предусмотрительная лань не выкормила его. Художник XV века, изобразивший чудесное пропитание, не преминул нарисовать красивое ожерелье из красных кораллов, возможно, как раз для того, чтобы подтвердить невероятную удачу ребенка встретить столь незаурядную кормилицу.
Из кораллов (наряду с драгоценными камнями, жемчужинами или хрусталем) изготавливали также четки для розария, особенно почитаемые в XIV веке, которые часто использовались, как самые настоящие драгоценности, а не предмет для религиозных целей. Установление мистического молитвенного венчика, такого как розарий Девы Марии (15 десятков «Радуйся, Мария», где каждая десятая перемежается «Отче наш» и «Слава»), доминиканец Аланус де Руп в XV веке приписывает святому Доминику, но его чтение уже практиковалось цистерцианцами в XIII веке. Чтобы выделять числа, использовали четки, называемые в Средние века «отченаш», поскольку после десяти зерен равного размера, соответствующим чтению «Радуйся, Мария», следовало более крупное зерно, соответствующее «Отче наш». Этот предмет иронически упоминает Боккаччо, чтобы дополнить портрет лицемерной сводницы: «На каждое отпущение грехов всегда ходила с “отченашем” в руках». А в новелле Саккетти раздосадованная служанка, которая, очевидно, часто его использовала, защищается от обвинений хозяина, крича: «Да пусть Небо подтвердит, неужто я не смогу отличить горошину от “оченаша”!»
«Гвидонова» рука, миниатюра из рукописи конца XV века 61–1383 годах), Мадонна и Младенец с амулетом из коралла на шее, картина, около 1367(?). Бостон, Музей изящных искусств.
Зато мы не сомневаемся, что Йос ван Клеве, заставляя молодую женщину перебирать драгоценные коралловые четки, намеревался подтвердить ее благочестивые и серьезные обычаи, уже показанные с помощью безупречного и сдержанного чепца, который полностью скрывает ее волосы. Совершенно другие мысли занимают еще одну женщину, невесту, изображенную Гансом Мемлингом с глубоким декольте и многочисленными драгоценностями, которая держит в руках красную гвоздику, символ любви. Длинный эннен, украшенный вуалью, это как раз то, что изображения от XIX века вплоть до наших дней приписывают феям, черты позднего Средневековья, свободно преобразованные, которые перешли в сферу воображаемого.
Назад: 1 Умение читать и считать
Дальше: 3 Одеваться и раздеваться
