Книга: На носу Средневековья. Книги, пуговицы и другие символы эпохи, изменившей мир

1
Умение читать и считать

Искусство создавать очки

Каждое утро вот уже несколько лет первым жестом после пробуждения я возвращаю себе тот мир, который видела двадцать лет назад, благодаря прекрасному средневековому изобретению: очкам. Ими пользовался и Петрарка, однако с совсем другим настроением. В письме «К потомкам» (прерванном событиями его жизни в 1351 году) он описывал это так:

Не могу похвастаться великой красотою, но в молодости я мог понравиться: свежим цветом лица между белым и смуглым, живыми глазами, которые в течение долгого времени сохраняли необычайную остроту, но вопреки всем ожиданиям подвели меня, как только мне исполнилось шестьдесят, в итоге мне пришлось с неохотой прибегнуть к помощи очков.

Мы не знаем, что именно так огорчило Петрарку: проблема эстетики, неудобство ношения на носу своего рода пенсне – как мы затем увидим, очки долгое время носились без дужек, несовершенство линз при коррекции дальнозоркости или тот факт, что ему пришлось прибегнуть к инструменту в связи с неумолимым возрастом.

Петрарка родился в 1304-м: год спустя Джордано да Пиза во время проповеди в Санта-Мария-Новелла во Флоренции с энтузиазмом объявил о недавнем чудесном изобретении:

Еще не прошло и двадцати лет с тех пор, как было открыто искусство создавать очки, позволяющие хорошо видеть, что стало одним из лучших и самых необходимых ремесел в мире, так мало потребовалось: новейшее умение, которого никогда прежде не было. И сказал чтец: я видел того, кто первый изобрел его и создал, и разговаривал с ним.

Очевидно, что радость ученого доминиканца разделили собратья и все те, кто зависел от книг: с новым изобретением больше не было необходимости прерывать всякую деятельность с приходом возраста.

Проповеди Джордано собраны для нас в достоверных сборниках, где переданы в точности, как были услышаны. Намеревался ли в этом случае благочестивый переписчик добавить уточнение фразой «И сказал чтец…» (от lector – преподаватель, богослов), указывая в качестве свидетеля изобретателя Джордано на лектора во Флоренции или, наоборот, на своего ученого товарища, присутствовавшего во время проповеди? Это вовсе не праздный вопрос, поскольку, как увидим, его будут использовать в споре о личности и родине изобретателя.

Другой доминиканец, который, как и Джордано, жил в монастыре Святой Катарины в Пизе, научился изготовлять очки: Алессандро делла Спина, умерший в 1313 году. В некрологе из «Древней летописи» (Chronica antiqua) упомянутого монастыря, говорится:

Брат Алессандро делла Спина, хороший и скромный человек, умел переделывать все, что видел (quae vidit oculis facta, scivit et facere). Он сам изготовил очки, которые кто-то придумал раньше, однако не захотел поделиться секретом. Алессандро же, напротив, был рад и готов научить всех, как смастерить очки.

Здесь мы должны на мгновение остановиться, потому что слова Джордано из «Древней летописи», тщательно отобранные двумя недобросовестными учеными XVII века, зачастую ловко искаженные, спровоцировали такую вереницу гипотез и догадок о возможном изобретателе очков, частично все еще признаваемых учеными первой половины XX века и современности, что необходимо в этом разобраться. Нас поведет работа Эдварда Розена, который проследил всю запутанную историю, разрушив как намеренную ложь, так и, не без некоторого дотошного удовольствия, нагромождения невольных ошибок и небрежностей, которые как по цепочке перешли от XVII века в наше время.

Первым, кто упомянул Алессандро делла Спина и «Древнюю летопись» монастыря Святой Катарины, был литератор и ученый Карло Роберто Дати (1619–1676), последователь Галилея. В тексте под названием «Изобретение очков, древнее или нет. Когда, где и кем они были изобретены? Бдение» (Invenzione degli occhiali, se sia antica o no; e quando, dove, e da chi fossero inventati? Veglia), посвященном Франческо Реди, Дати разыгрывает ситуацию, в которой воображаемый собеседник вспоминает, будто «в молодости он отправился в Пизу, чтобы изучать право, скорее по настоянию других, нежели по своему хотению» и охотно проводил время в библиотеке, изучая рукописи. Среди них он цитирует отрывок из нашей «Летописи», но со значительным отличием: Алессандро делла Спина немедленно изучал «все, о чем слышал или что изготовленное мог увидеть», и продолжал: «Так случилось, что некто стал первым изобретателем очков, но не захотел поделиться с другими своим изобретением, тогда он изготовил очки для себя и, будучи сердобольным человеком, поделился ими со всеми». Таким образом, добрый брат не ограничился копированием предмета у него перед глазами, а стал своего рода настоящим изобретателем или, по крайней мере, переизобретателем, потому что сумел создать новый инструмент на основе простого рассказа. Воображаемый собеседник предполагает, что автор изобретения самый настоящий пизанец, не преминув отметить, что и Алессандро делла Спина тоже происходит из пизанской семьи: таким образом, Пиза может похвастаться званием родины изобретателя.

Дати лично не видел рукопись из монастыря Святой Катарины, но опирался на копию своего друга Франческо Реди, знаменитого ученого и писателя, который 26 февраля 1674 года передал ему намеренно измененный отрывок. Действительно, Реди заменил фразу «умел воспроизвести любую вещь, которую увидел» (quae vidit oculis facta, scivit et facere) на «умел воспроизвести любую вещь, которую увидел или описание которой слышал» (quaecumque vidit aut audivit facta scivit et facere), чтобы воздать больше почестей Алессандро делла Спина, способному видеть мысленным взором. Реди не был новичком в фальсификации информации и, конечно, испытал большое удовольствие, запутывая посредством друга весь круг ученых.

Однако и сам Дати не столь безвинен, поскольку умышленно опустил сообщение, полученное в предыдущем письме Реди от 8 ноября 1673-го, в котором хотя он и утверждает, что цитирует из «Древней летописи» (в то время как копирует из «Хроник монастыря Святой Катарины из Пизы, ордена проповедников» (Annales conventus Sanctae Catharinae de Pisis ordinis praedicatorum)), но ясно указал, что Алессандро делла Спина воспроизвел очки, потому что никто его этому не учил: он просто увидел один экземпляр, тем самым проигнорировав волю первого анонимного изобретателя, не пожелавшего сообщить свой секрет.

Зачем нужна была эта недомолвка? Потому что Дати, знакомый со времен молодости с Галилео Галилеем и активно им восхищавшийся, несмотря на осуждение инквизицией, хотел создать в своем сочинении многообещающую аналогию, чтобы достойно оттенить рассказ об изобретении телескопа великим астрономом. Действительно, в «Бдении» упоминается, будто Галилей, узнав, что графу Морицу Оранскому преподнесли в дар телескоп, без чьей-либо помощи («и ничего больше») смог «на основе этого простейшего описания» изготовить инструмент точно так же, как и Спина, которому не потребовался образец.

После смерти Дати в 1676 году Реди опубликовал свое «Письмо об изобретении очков» (Lettera intorno all’invenzione degli occhiali), где продолжил сравнение Спина – Галилей и, естественно, привел измененный отрывок из «Летописи». Но на этом он не остановился. Он снова принимается за работу и умышленно опускает следующее: сообщая об отрывке из проповедей Джордано да Пиза об изобретении очков, он обрезает фразу: «И сказал чтец: я видел того, кто первый изобрел его и создал, и разговаривал с ним». Однако же Реди цитирует рукопись проповедей Джордано, принадлежавшую в то время Филиппо Пандольфини, лингвисту и исследователю Данте, в которой фраза как раз присутствует. Но Реди с помощью ряда вольно взятых отрывков приходит к выводу, что именно Алессандро делла Спина – frater Pisanus (хотя Пиза никогда не была его родным городом) – был изобретателем очков; но в этом случае «чтец», кем бы он ни был, самим Джордано или его собратом, не преминул бы заявить об этом, поэтому лучше убрать это неудобное замечание.

Однако искушение облечь в плоть и кровь и найти родину подобного благодетеля было непреодолимым, и тогда ярый патриот-флорентиец Фердинандо Леопольдо дель Мильоре в 1684 году, намекнув, что Алессандро делла Спина может быть (почему бы и нет?) его соотечественником, наконец вывел из безвестности настоящего первого изобретателя, могилу которого он обнаружил во Флоренции в Санта-Мария-Маджоре: речь шла о благородном Сальвино дельи Армати. Но дадим слово самому автору: он прочитал в принадлежащей ему «Книге древних захоронений» (Sepoltuario antico) (никто никогда не видел эту рукопись), что

…одно из воспоминаний было уничтожено во время реставрации церкви, однако оно было целиком записано в нашей «Книге древних захоронений», тем более значимое, что благодаря ему мы узнали о первом изобретателе очков, соотечественнике благородного происхождения, столь высоко одаренного во всех сферах, требующих остроты ума… Это был мессир Сальвино дельи Армати, сын Армато, знатного происхождения. <…> Виднелась фигура этого человека, облаченная в мирское платье, распростертая на плите, вокруг которой были выбиты буквы: + QUI DIACE SALVINO D’ARMATO DEGL’ARMATI DI FIR. INVENTOR DEGL’OCCHIALI. DIO GLI PERDONI LA PECCATA. ANNO D. MCCCXVII. Это тот самый некто, напрямую не упомянутый в «Древней летописи», рукописи монастыря отцов-доминиканцев в Пизе, городе Франческо Реди… где можно прочитать о том, что брат Алессандро делла Спина, живший в то же время и бывший, возможно, флорентийцем, а не пизанцем, пытался научиться изготовлять очки у некоего человека, не желавшего его учить, и тому пришлось выучиться самостоятельно.

Как поступил сообразительный ученый? Заметив, что в доминиканской пизанской «Летописи» нет имени изобретателя, он обратился к достоверной флорентийской «Книге захоронений» Стефано Росселли, где упоминается некий Сальвино дельи Армати среди прихожан Санта-Мария-Маджоре, где находилось их семейное жилище (в то время как гробница располагалась в Санта-Мария-Новелла). Настоящий Сальвино из «Книги захоронений» Росселли уходит в мир иной около 1340 года: в эпитафии же он умирает в 1317-м, потому что дата должна подтверждать гипотезу Реди, согласно которой первые очки появились между 1280 и 1311 годами.

Род Армати хорошо подходил целям Фердинандо Леопольдо дель Мильоре, поскольку уже пресекся и никто не мог проследить его генеалогию. Кроме того, вследствие серии постоянных реконструкций Санта-Мария-Маджоре понесла значительные потери, поэтому исчезновение надгробного памятника было весьма правдоподобно. С другой стороны, все сведения о Сальвино были подтверждены из достовернейшего документа. Он хранился у ревностного открывателя Сальвино, который действительно так никогда и не решился показать кому-нибудь эту рукопись!

Однако патриотично настроенный фальсификатор показал себя посредственным филологом и допустил ошибки в эпитафии избранного героя: использовал слово inventor, неизвестное в начале XIV века, и, чтобы придать налет старины языку, изобрел причудливое la peccata вместо правильного le peccata.

Несмотря на все эти сложности, наш Сальвино оказался довольно жизнеспособным и благодаря вниманию ученых XVIII века «дожил» в полном расцвете до следующего века. В 1841 году по случаю важного конгресса он даже обрел свое лицо: его портрет (на самом деле античный бюст), дополненный мемориальной доской с известной эпитафией, расположился во внутреннем монастырском дворе Санта-Мария-Маджоре во Флоренции, где и оставался, по крайней мере, до 1891-го, когда «Алинари», знаменитая фирма, специализирующаяся на репродукциях произведений искусства, его запечатлела. Через некоторое время двор освободили, чтобы построить там школу. Как ее назвать? Естественно, школа Сальвино дельи Армати! Сколько же школьников их учителя призывали восхищаться изобретателем очков, сколько сочинений было написано о флорентийском величии!

Тем временем по мере расширения здания бюст и мемориальная доска перемещались внутрь церкви, в капеллу Орландини дель Беккуто: мемориальная доска была заменена современной (la peccata заменена на le peccata). Бюст, поставленный на высокую полку, наблюдал сам за собой (первые слова доски: «Здесь покоится…» заставляли посетителя погрузиться в раздумья): мраморный покойник работы XV века (подлинный дель Бекуто, о чем свидетельствует герб на груди), закрывающий гробницу с указанием даты – 1272 год. Саркофаг был перенесен из внутреннего двора, его поменяли, чтобы он соответствовал лежащей на нем крышке, которую, в свою очередь, взяли со ступеньки алтаря капеллы.

Судьба Сальвино завершилась около 1925 года, когда школа сменила свое название, возможно, из-за длинной статьи Исидоро дель Лунго, который за пять лет до этого напечатал со страстным негодованием и особой проницательностью «Историю ученого обмана». Бедный Сальвино, таким образом, исчез, но ни один из многих кандидатов, которых время от времени предлагают на его место, не выдержал критики; посему мы вынуждены воздавать должное безымянному изобретателю.

Разумеется, в Венеции, крупном центре производства стекла, уже в конце XIII века очки стали предметом повседневного использования, этот вывод можно сделать исходя из предписания от 2 апреля 1300 года, которое напоминало мастерам по стеклу и хрусталю о наказании за подделки, которые, по-видимому, практиковались уже давно: нельзя «покупать или заставлять приобретать, продавать или заставлять продавать бесцветные стеклянные линзы, уверяя, что они хрустальные, как, например, пуговицы, ручки, диски для барабанов и для глаз (roidi de botacelis et da ogli), доски для алтарной живописи и распятий и увеличительные линзы (lapides ad legendum)»; был предусмотрен штраф и конфискация и уничтожение предмета. Тот факт, что очки четко отличают от увеличительных линз, убеждает нас в том, что речь идет именно об указанных предметах, и, поскольку слова хранят в себе свое прошлое, как окаменелости в янтаре, вспомним, что слово Brille, «очки» на немецком, происходит от berillum – так в Средние века обозначали хрусталь.

Слева. Инструменты писца, рисунок, из «Книги М. Джованбаттисты Палатино, римского гражданина, в которой он учит писать всякого рода древние и современные буквы». Roma: Campo del Fiore. Antonio Blodo asolano, MDXLV

Справа. Инструменты писца, рисунок, из «Настоящей книги, которая учит вас истинному искусству превосходного написания различных букв. Произведение Тальенте. Напечатано в Винедже Пьетро ди Николини де Саббио <…> MDXXXVII»

Следует подчеркнуть, что очки действительно были великим изобретением: увеличительные линзы, вогнутые или выпуклые, позволяли дальнозоркому видеть, потому что все увеличивалось в размерах; двояковыпуклые линзы очков, наоборот, восполняли недостаточную выпуклость хрусталика дальнозоркого человека и позволяли четко видеть предметы в их реальных размерах; если можно так выразиться, очки становились единым целым с глазом, линзы – с предметом.

Чтобы улучшить восприятие, еще до применения линз, со времен Античности люди прибегали к использованию зеркал, догадываясь, что, будучи вогнутым, оно отражает увеличенное изображение, хотя и перевернутое. Поэтому, чтобы прочитать страницу, нужно было потренироваться, упражнение, по сути дела, довольно простое, обычное для граверов, а когда-то и для типографов. В конце концов, Леонардо да Винчи писал в обратном порядке, и его записи можно прочитать с помощью зеркала. Зеркало из-за своей простоты выжило рядом с линзами и очками: в «Книге М. Джованбаттисты Палатино, римского гражданина, в которой он учит писать всякого рода древние и современные буквы» (Libro di M. Giovambattista Palatino, cittadino Romano, nel qual s’insegna a scriver ogni sorte di lettere antica et moderna) от 1545 года в комментарии к изображению, где собраны все инструменты писца, объясняется:

Циркуль, угольник, линейка, линовальщик на одну и две линии, зажим для удержания прозрачной фальшивой линии под листом служат для размеренного и равного написания и чтобы останавливать руку, как было сказано в начале. Ножницы, шнур, печать и т. д. – нет необходимости пояснять, и так понятно, для чего они нужны. Зеркало служит для сохранения зрения и укрепления его во время непрерывного писания. Гораздо лучше то, что сделано из стекла, а не из стали. Стилус, предназначенный для чернильницы, многими используется, когда они усердно пишут, чтобы держать бумагу под пером, дабы она не вздымалась от дыхания.

Относительно производства зеркал не следует забывать, что на Западе именно венецианцы стали первыми, кто покрывал стекло тонким слоем свинца, подражая технике, вероятно, усвоенной у византийцев: «свинцовое стекло» упоминается у Данте в «Божественной комедии» (Ад, XXIII, 25) и в других отрывках его произведений.

Нарисованные очки

Изобретатель очков, вероятно, был светским человеком. Вынужденный полагаться на собственную работу, он намеревался извлечь хорошую выгоду из изобретения, поэтому и пытался сохранить его в секрете. Даже в 1445 году в одном любопытном акте, заключенном в Пизе между тремя ювелирами в присутствии нотариуса Франческо да Геццано, предписано сохранить все в тайне. Симоне, сын покойного Антонио Неруччи, обязался научить двух своих коллег, которые затем внесли бы свой вклад в предприятие, ремеслу изготовления очков из стекла и кости, обеспечив их также необходимым оборудованием. Неруччи на время действия соглашения (четыре с половиной года) не должен был обучать других учеников изготовлению очков, но и его товарищи в свою очередь обязались не выдавать секрета, наставляя учеников и будущих конкурентов: договор был торжественно утвержден клятвой на Евангелии. Мастерство, необходимое для создания очков, должно быть, считалось поистине необыкновенным; чтобы подчеркнуть не только технические навыки, нотариус упоминает также и знания алхимии: «Они объединились в предприятие, чтобы производить и создавать (используя также и алхимические знания) так называемые очки».

Алессандро делла Спина же, проживая в монастыре, был избавлен от проблем с содержанием и пропитанием; возможно, поэтому, помимо своей природной щедрости, он был готов великодушно делиться своими способностями («будучи сердобольным человеком, поделился ими со всеми»). В той же среде доминиканцев мы находим самое древнее изображение очков.

Недавно один франкоязычный ученый посягнул на подобное первенство, представив предполагаемую миниатюру конца XIII века (кажется, мы вновь вернулись к ученым диспутам прошлого!). Внутри заглавной буквы D (Dilexi) четыре монаха намерены совершить обряд погребения перед одной могилой. В открытой рукописи, прислоненной к большому аналою, действительно видно начало молитвы: Requiem aeternam dona eis Domine. Самый старый, рассеянный очкарик (у его пенсне довольно сильные линзы!) не вторит хоровому пению своих товарищей и, кажется, хочет привлечь внимание к себе, повернув голову к зрителю. Однако в действительности это миниатюра середины XIV века; спор оканчивается ничьей, и мы снова возвращаемся в Италию.

Доминиканцы сделали из культуры основу своей религиозной жизни, чтобы быть в состоянии эффективно бороться с ересями в доктринальном плане и в публичных диспутах: таким образом, этим людям профессионально требовались те самые vitreos ab oculis ad legendum. В Тревизо, в монастыре Сан-Никколо (сейчас архиепископская семинария) Томмазо да Модена изобразил в 1352 году сорок выдающихся проповедников в сопровождении пояснительных надписей: каждый в своей келье сидит за письменным столом, занятый размышлениями, чтением, сочинением или переписыванием. Среди этих ученых присутствуют кардинал Николай Руанский с лупой для чтения в руке, предшественницей очков, чтобы разобрать страницу, и кардинал Гуго де Сен-Шер с очками, прижатыми к носу. В середине XIV века существовала прямая ассоциация между доминиканцами, книгами и их аксессуарами, в том числе очками.

По замыслу святого Франциска его братья должны были, наоборот, жить без постоянного жилища, кормясь собственным трудом, бедняки среди бедняков, не посвящая себя обучению «науке, что напускает на человека важность». Однако уже с вступлением в орден Святого Антония Падуанского они отказались и от изначального намерения оставаться такими, как обозначил Франциск, – ignorans и idiota. В XV веке об этом не осталось даже и воспоминаний: это подтвердит францисканец в одежде из мягкой и обильно драпированной ткани, изображенный привольно в красивой, светлой и наполненной предметами комнате, которая вполне могла бы подойти и зажиточному прелату. На рукописи, которую переписывает наш брат, лежит кусок свинца, чтобы страница не сворачивалась, а на письменном столе расположены, помимо скребка и переносной чернильницы, очки в красной оправе.

Во время путешествия очки в специальном футляре носят подвешенными к поясу; знаменитейший францисканский проповедник Бернардин Сиенский показывает, как они привязаны к веревочному поясу, на алтарной картине, нарисованной Конрадом Лайбом между 1460 и 1465 годами. И наоборот, необходимо всегда держать их на носу в случае Леонарда Вагнера, который в свое время слыл «восьмым чудом света», поскольку умел писать ста различными каллиграфическими способами, даже не имея перед собой образца: на этой миниатюре начала XVI века мы видим его за работой в обществе художника Николауса Бертски и его жены.

Даже Блаженному Августину понадобились очки из-за переутомления зрения: так полагает Джованни ди Паоло, который изобразил его в начале XV века погруженным в созерцание святого Иеронима. По мнению знаменитого доминиканского проповедника Иакова Ворагинского, святой Ремигий сказал об Августине: «…хотя святой Иероним говорит, что прочитал шесть тысяч книг Оригена, тот на самом деле написал столько, что никто не сможет не только написать столько, занимаясь днем и ночью, но даже и прочитать не в состоянии». Августин на нашей картине не нуждается в помощи, чтобы отчетливо разглядеть необыкновенное явление, поскольку видит мысленным взором; очки, прислоненные к чернильнице, понадобятся, когда он вернется к своим излюбленным занятиям, среди которых многочисленные рукописи, разбросанные то тут, то там по столу, на полках, внутри шкафов и кладовых, предусмотрительно открытых, к удовольствию зрителя. Заметим вскользь, что художник, избавившись от любых сдерживающих препятствий, таких как анахронизм, не только сделал Иеронима, святого пустынника и переводчика Библии на латинский, кардиналом, но также и нарядил его в ярко-красные шапочку и одежду, подобающие этому статусу, которые начали носить только с середины XIV века.

Если учитель Церкви использовал очки, то почему бы их не надеть на евангелиста, например Луку, который записывает Евангелие? На миниатюре 1400 года в миссале из Шалон-ан-Шампань (Франция) художника, вероятно, из Труа мы видим в центре внутри ромба Христа на троне; в четырех углах сидят евангелисты, каждый со своим говорящим символом. Трое сосредоточены на том, чтобы написать свое имя на свитке, развернутом на коленях; Лука удостоен особого внимания, потому что у него регулируемый письменный стол, две чернильницы и сосуд для краски, готовый к использованию: он пишет с помощью пера и скребка на двойном листе пергамента, на котором лежит лупа. Поскольку по легенде Лука еще и художник, миниатюрист миссала, привыкший напрягать свое зрение, рассматривает евангелиста как коллегу, вручив ему характерную пару очков, которые складываются по оси с функцией перемычки на носу.

Они могли бы понадобиться даже апостолу, когда ему нужно было найти текст молитвы, в то время как Христос принимал душу Богородицы, лежащей на смертном одре. Именно так два безымянных немецких художника представили эту сцену: первый изобразил в 1370–1372 годах алтарную картину, показывающую Успение Богородицы; второй около 1439 года сотворил большой полиптих, где вышеуказанный сюжет составляет одну из четырех сцен истории Мадонны.

Гораздо менее доброжелательны два книжника с очками на носу, которые внимательно изучают книгу, вероятно в поисках отрывка, чтобы привести в замешательство святую Екатерину Александрийскую, ведущую ученый спор с языческими философами (на посвященном ей алтаре XV века, который до сих пор хранится в церкви Санкт-Лоренцена-об-Мурау в Штирии). Линзы из зеленого хрусталя в золотых обручах фарисея с крючковатым носом (который насмехается над Христом), одетого в одежду, современную художнику (Михаэль Пахер, около 1475 года), полностью скрывают выражение его глаз и придают лицу гонителя нарочито устрашающий вид. Цветные линзы, обычно используемые, чтобы защитить глаза, здесь наряду с ярко выраженными физическими чертами изобличают продолжающийся спор и открытую враждебность.

Жак де Гиз. Францисканец за работой, миниатюра. XV век, Анналы Эно. Париж, Национальная библиотека.

Леонард Вагнер за работой, миниатюра, 1511–1512. Штуттгарт, Земельная библиотека Вюртемберга

Отметим попутно, что антисемитизм – явление, процветавшее в Средние века, в годы сразу после Первого крестового похода. Иконографическое новшество – удар копьем по Синагоге (аллегорической фигуре, изображавшей весь еврейский народ и противопоставляющейся Церкви) мистическим Агнцем – возникло одновременно с началом многочисленных трагически закончившихся процессов против евреев, обвиненных в осквернении гостии: на этой миниатюре начала XIII века Синагога с вуалью, закрывающей глаза, чтобы не признать Мессию, пронзает древком уже разорванного знамени (символа поверженного величия) Агнца в центре креста; Церковь собирает в чашу Божественную кровь, а в другой руке держит важный символ – модель священного здания.

Джованни ди Паоло. Святой Иероним является Блаженному Августину, начало XV века. Берлин, Государственный музей

Очень часто евреев обвиняли в ростовщичестве. На картине фламандской школы начала XVI века еврей с традиционным крючковатым носом, озабоченный тем, чтобы посчитать все деньги, разбросанные по столу, фамильярно кладет руку на плечо торговца, который собирается писать на поверхности, заваленной закладными. Последний хоть и не еврей, однако, будучи товарищем ростовщика, должен иметь внешнюю отрицательную черту. Подобную роль выполняют очки в черной оправе – инструмент, который помогает лучше исполнять считающееся предосудительным занятие.

Франко Саккетти оплакивает упадок рыцарства, потому что теперь к рыцарям принадлежат люди низкого сословия:

Они такие плуты,
каких поискать,
хитры
и востры
между прощелыгами
в очках и с книгами,
с большими зеркалами
и перьями за ушами,
иссушенными сердцами,
всё покупают и продают.
Отнимают и в долг дают,
хватают и достают,
свой процент забирают,
кто ворует и угрожает,
и никого не волнует
вдова и потомство ее.

«Искусство изготовлять очки», которое так воодушевляло доминиканца Джордано да Пиза, поскольку позволяло лучше работать со священными текстами и составлять нравоучительные проповеди, теперь помогало закреплять на бумаге чьи-то долги и незаконные доходы; из инструмента Церкви оно превратилось в оружие торговцев: как бы то ни было, это было исключительно мужское занятие.

Одним из исключений стало позднее изображение святой Одилии Эльзасской (660 – около 720): ученая настоятельница монастыря, родившаяся слепой, вновь обрела зрение после крещения, и ее стали считать покровительницей очков. На панно, нарисованном в 1485–1490 годах художником при дворе императора Максимилиана I Людвигом Конрайтером, Одилия сопровождает процессию святых, среди которых выделяются святая Урсула, святая Анна, Мадонна и Младенец Иисус. Одилия склонила лицо к раскрытой книге, на которой лежат очки: художник даже изобразил для вящей реалистичности строку бо́льшего размера, как будто она видна через увеличительное стекло.

С течением времени женщины с удовольствием овладевают искусством ношения очков, сделав их инструментом интриг и соблазнения, поместив во флакон с духами или среди планок веера; но мы уже перенеслись во времена Людовика XVI, а рамки нашего исследования предписывают нам рассматривать этих приятных дам лишь издалека.

Прежде чем стать исключительно элегантным аксессуаром, очки претерпели некоторые изменения, чтобы их использование стало более практичным: носить их на носу или в руке на особой рукоятке было не очень удобно. Савонарола и святой Бернардин использовали «шапочку» для очков со специальным крючком, чтобы их можно было прикрепить: очки и шапочка сиенского проповедника стали настолько неотъемлемой частью его одежды, что, можно сказать, превратились в ценную реликвию. Большим шагом вперед в области функциональности стало появление дужек, которые сначала стягивались к вискам, а затем заводились за уши: даже если первые сохранившиеся экземпляры относятся к середине XVIII века, уже в «Поклонении волхвов» Питера Брейгеля Старшего 1564 года есть ценные свидетельства: на правой стороне картины появляется неуклюжий персонаж в очках, которые сидят на носу благодаря боковой завязке, то ли ленте, то ли дужке.

Комната ученого и окружение

Джордано да Пиза, наш ключевой источник по истории изобретения очков, отличался большой наблюдательностью, так что, описывая устройство Ноева ковчега, зафиксировал другое средневековое изобретение – оконные стекла (хотя некоторые редкие упоминания возникали еще в эпоху Древнего Рима).

Видно, что этот ковчег был полностью закрытым; однако же назывался ковчегом, а не кораблем, потому что корабль открыт сверху, а у него была крыша, которая закрывала его. Двери внизу тоже были закрыты, как и окно наверху, но это окно было стеклянным, что помогало сдерживать воды и пропускать свет.

В культовых постройках стекла использовались уже давно, в особенности цветные: еще в конце X века Гозберт, аббат монастыря в Тегернзе в Баварии, написал полное признательности письмо одному из высокопоставленных дарителей, благодаря которому мрак и холод отступили от нефа церкви:

Доныне окна нашей церкви были закрыты только старыми холстами; благодаря вам впервые солнце золотыми лучами освещает пол нашей базилики, проникая сквозь стекла, окрашенные в разные цвета. Неиссякаемая радость наполняет сердце тех, кто может любоваться невероятной новизной этого неповторимого творения.

Мы знаем также и гордости Сугерия, аббата монастыря Сен-Дени с 1121 по 1151 год, который хотел отметить перестройку церкви аббатства (сегодня она на окраине Парижа), совершенной по его задумке: «Был год 1144 от Рождества Христова, когда была освящена церковь. Новая часть апсиды сейчас соединяется с передней, и базилика сияет, потому что центральная часть возвращает свет. Действительно, блестит все то, что гармонично соединено при свете, и сверкает целое здание, охваченное новым сиянием». Самой передовой частью стал коридор вокруг апсиды, благодаря которому «вся церковь освещена чудесным и постоянным светом прозрачнейших витражей».

Он сам был изображен на одном из по счастью сохранившихся витражей, в его руке, в свою очередь, тоже находился витраж с древом Иессеевым. Ветвь, произрастающая из чресл Иессея, в средневековой экзегезе трактовалась как пророчество воплощения Христа (строки из Исайи 11: 1–2 и 7: 14): на изображениях из уснувшего пророка вырастает величественное дерево, на ветвях которого занимают место предки Марии и Христа. Речь идет о генеалогическом дереве особого типа (хотя бы из-за щекотливой истории Иосифа Обручника), которое тем не менее обнаруживает признанную всеми важность возвращения к прародителю.

Питер Брейгель Старший. Поклонение волхвов, 1564. Лондон, Национальная галерея

Даже отображение «тени предков» стало средневековым новшеством: успех генеалогического дерева возрос вместе с необходимостью для дворянского сословия, которое начиная с XII века стало наследственным, подтверждать линию родства посредством упорядоченного разветвления поколений.

С конца XIV и начала XV века стекла появляются также в городских зданиях, сначала во дворцах, затем в зажиточных домах (в деревнях стеклянные теплицы, выходящие на юг, защищали цветы от холода). Впервые в домах стало возможным увидеть что-то помимо оконной рамы, до этого закрытой деревянной ставней или просмоленной парусиной. Стекло было хоть и не такое прозрачное, как современное, однако перебрасывало мост во внешний мир, продлевая время и удовольствие от работы при естественном освещении внутри дома, где не так холодно.

Рассмотрим комнату Жана Миело, переписчика и переводчика герцога Бургундского Филиппа Доброго (1419–1467), в его спальне-мастерской. Тепло потрескивающего огня сохраняется стеклами, позолоченные лучи солнца проходят сквозь них и наполняют пространство. Чтобы было теплее, Жан Миело надел тяжелое одеяние, подбитое мехом, под ноги подложил плетеную подстилку, а на голову натянул шерстяную шапку. Окруженный рукописями, он сосредоточенно работает пером и скребком: на лежащем на переносном пюпитре экземпляре, который он переписывает, находится кусок свинца, удерживающий страницу раскрытой и неподвижной, а на листе, который Жан Миело должен разлиновать, расположилась лупа.

Оконные стекла – не единственное новшество, которое можно отметить в этой комнате, полной средневековых изобретений. Начнем с камина, неизвестного римлянам, хотя они усовершенствовали систему общественного отопления: в термах под полом были проложены трубы с горячей водой, однако в домах в маленьких и темных комнатах римляне довольствовались жаровнями.

Древо Иессеево, цветной витраж, Шартрский собор. © WikimediaCommons / CCT Digital / CC BY-SA 4.0

Потрескивание дров в красивом камине какого-нибудь богатого владения – образ, характерный для времени начиная с XIII века; с XIV века он стал появляться в домах достаточно зажиточных людей; однако не в бедных жилищах крестьян, обреченных на тепло вместе с дымом. Дымоход, помимо вывода дыма, также предотвращал возможные пожары. Кухня находилась непосредственно под крышей из-за того, что средневековые дома строили из дерева; посочувствуем бедным женщинам, которым приходилось взбираться по лестницам, чтобы принести поленья и связки хвороста, воду и еду! Но даже и мужчинам, прежде чем найти кого-нибудь, кто их выслушает, приходилось немало потрудиться. Как это случилось с главным героем новеллы Франко Саккетти Феррантино дельи Ардженти, застигнутым врасплох дождем:

…Он принялся ходить по чужим домам, заглядывая из двери в дверь, подымаясь по лестницам и приставая с расспросами, нет ли где-нибудь огня, чтобы обсушиться. Переходя таким образом из дома в дом, он очутился случайно перед дверью дома, войдя в который и поднявшись по лестнице, он оказался в кухне, где был разведен большой огонь; на нем стояло два полных горшка, над ними – вертел с каплунами и куропатками, а подле огня – служанка, очень красивая и молодая, которая поворачивала вертел с жарким.

Феррантино очень повезло, что он встретил молоденькую девушку; гораздо чаще кухонными весталками были, наоборот, пожилые женщины, которым стоило утратить былую красоту, как их немедленно ссылали «смотреть на пепел вокруг очага» и «рассказывать сказки кошке и пересчитывать кастрюли и тарелки».

Кошка – это тоже животное Средних веков, в том смысле, что, хотя ее знали и она иногда появлялась на античных изображениях, широко распространенной на Западе она стала только в раннее Средневековье. В отношении ее использовали (наравне с лошадью, к которой мы еще вернемся) два речевых регистра: один – для образованных, musio, используемый клириками, пишущими на латыни, но встречающийся редко. Второй регистр – народный: от cattus, упоминавшийся в V веке, получил распространение термин gatto, одновременно указывая на позднее распространение этого животного, поскольку именно последнее слово вытеснило все прочие аналоги. Успех кошек и внимание их хозяев должны были возрасти, вероятно, в XI веке, когда на Западе появились опасные черные крысы, на которых коты не боялись нападать, и когда в то же время крестоносцы начали привозить из Святой земли особей невероятной красоты, например тигровых (soriani) (из Сирии, называемой в Средние века Sorìa).

Жан Миело за работой, миниатюра, около 1450

В то время как собака, изгнанная из дома, редко жила внутри домашних стен, для кота, преследующего крысу, двери открывались широко, и его допускали повсюду: даже, к его очевидному удовольствию, туда, где принимали пищу. Художник Стефано д’Антонио ди Ванни находил естественным присутствие во время драмы Тайной вечери нескольких котов, привлеченных добротными кусками пищи, разбросанными по полу. Все апостолы скромно сидят, только Иоанн почти уронил голову на стол и выглядит спящим, склонившись на грудь Христа. Источником этого неправильного иконографического толкования были стихи из Евангелия от Иоанна (13: 23–25), которые относятся к моменту, когда Христос только что объявил сотрапезникам о присутствии предателя. Евангелист пишет: «Один же из учеников Его, которого любил Иисус [сам Иоанн], возлежал у груди Иисуса. Симон Петр сделал ему знак, чтобы спросил, кто это, о котором говорит. Он, припав к груди Иисуса, сказал Ему: Господи! кто это?»

Чтобы представить эту сцену, необходимо вспомнить, что Иисус и апостолы обедали, как греки и римляне, возлежав (и опираясь на левый локоть). Петр и Иоанн находились соответственно слева (почетное место) и справа от Христа, и таким образом Петр за спиной Учителя мог сделать знак Иоанну, который, в свою очередь, слегка склонив голову, мог скромно прошептать вопрос в ухо Бога.

Обычай классической Античности пировать на ложе исчез с приходом германских племен: наш способ сидеть за столом восходит к заре Средневековья. И уже на мозаике Сант-Аполлинаре-Нуово в Равенне начала VI века, хотя Христос и Иуда изображены возлежавшими (возможно, на стибадии), однако истинное значение всех фраз Евангелия, сложная игра взглядов и жестов уже не так очевидны.

Обеденное возлежание изображали в двух сюжетах: рождение Иоанна или Девы Марии, где две зрелые роженицы Елисавета и Анна подкрепляются, не покидая постели. Могут даже водрузить столик на обязательный ларец, невольно воссоздавая таким образом иконографию классического пира: именно таким стало «Рождество Богородицы», созданное Уголино ди Прете Иларио в 1370–1380-х годах в соборе Орвието. По обстановке это типичная комната XIV века, которой две позирующие кошки придают штрихи приятной повседневности.

Но вернемся к одинокому и молчаливому Жану Миело. Книги, разбросанные везде, даже на полу, настолько стали частью нашей реальности, что с трудом можно представить, что и они были изобретением Средних веков.

Римляне писали на листах папируса. Листья растения, скрепленные между собой, образовывали длинный свиток, обернутый вокруг себя, – volumen (от латинского volvere – сворачивать), – который было довольно неудобно читать, поскольку, чтобы найти нужную информацию, необходимо было развернуть его полностью. Кроме того, сама природа крепления затрудняла иллюстрации и обязывала писать только на одной стороне.

В Средние века (вплоть до XII века, когда начала распространяться бумага, сделанная из ветоши) использовали уже пергамент: кожу теленка или чаще овцы или козы, дубленую и многократно выделанную, чтобы она стала белой, мягкой, гладкой и тонкой. Затем кожа нарезалась на листы, которые складывались в тетрадь (quaderno от quaternus, то есть сложенный вчетверо) и формировали отдельные стопки; сшитые вместе и защищенные твердой обложкой, они в итоге становились кодексами, эквивалентами нашей книги. На пергаменте писали с обеих сторон, хотя та сторона, на которой изначально был мех, всегда оставалась более шероховатой и темной. Для красивых миниатюр, у которых «в красках веселей игра» (Чистилище, XI, 82), действительно обычно была оставлена та сторона, с которой находилось мясо, намного более светлая и податливая, где беспрепятственно ложились чернила и краски. Изготовление рукописей требовало не только пожертвовать множеством животных (например, для одной большой Библии было необходимо целое стадо овец), но также затратить много времени и внимания на их создание; это был дорогостоящий продукт для избранных, поскольку довольно долго кодексы писались на латыни. Монахам, как известно, нужны были книги для размышлений и посещения литургических служб; даже в монастыре, где подходящие ниши служили небольшими библиотеками, обращались к Богу, держа кодексы в руках. Их работа заключалась прежде всего в переписывании священных текстов, так как это занятие сопровождало медленную и продолжительную молитву.

Для быстрых записей, черновиков, счетов, литературных набросков, заметок во время слушания проповедей или университетских курсов, любовных стихов, в общем, для всего, что не должно сохраниться надолго, использовали восковые таблички, которые употребляли еще в Античности: даже Карл Великий использовал их, чтобы научиться писать, хотя успехов в этом начинании так и не достиг! Простой инструмент для письма, который легко найти в любом доме, представлял реальную альтернативу дорогому пергаменту, пока их оба не вытеснила бумага. Таблички состояли из деревянных пластинок с углублениями (самые роскошные делались из слоновой кости), внутрь их заливался слой воска, на котором можно было записывать костяным или металлическим стилусом: его закругленный конец мог стирать уже написанное, чтобы заново использовать писчую поверхность. Во «Флуар и Бланшефлор» мы читаем о том, что некоторые молодые, «когда идут в школу, берут с собой таблички из слоновой кости, и так пишут на воске письма или любовные стихи» (quand a l’escole venoient / le tables d’yvoire prenoient. / Adonc lor veissez escrire / lettres et vers d’amors en cire). Иногда таблички, из-за своей прочности служащие и письменным столом, и рукописью, соединялись вместе в книгу: особенно надолго сохранялись страницы со счетами. Таким образом, наряду с книгами из пергамента в Средние века существовали книги из дерева.

Зарождение народного (вольгаре) письменного языка (вероятно, один из первых образцов содержится в так называемой «Веронской загадке» второй половины VIII века, хотя самая ранняя светская лирика была сочинена в 1180–1220 годах) разорвало связь между письменной и религиозной культурой, расширив узкий круг читателей рукописей. Подъем городов, изменения политических форм, которые принесли расцвет коммунам, вывели на сцену новые фигуры.

Общество, вышедшее за пределы традиционного трехчастного устройства раннего Средневековья (священство, дворяне и трудящиеся, то есть крестьяне), освободило место не только для ремесленников, но и для торговцев, юристов, учителей, банкиров и нотариев. И эти новые работники разговаривали, вели переговоры, развлекались, спорили, пытались уговорить, вероятно, даже обманывая, как иногда делали торговцы, но прежде всего писали.

Зарабатывать с книгой в руках: университет

Нищенствующие ордена появились в начале XIII века, первые их братья проповедовали на вольгаре и занимались переводами древних текстов на латынь, однако вскоре в соответствии с реформами в пастырской деятельности им предписывалось устанавливать более тесные отношения с верующими. Требующее немалых усилий изучение Библии в монастырских школах приводило к значительному консерватизму и укоренению в традиции: священное слово не подвергалось трактовке. Городская же школа, основанная, наоборот, на практике диспутов, выявляла противоречия и выглядела прогрессивнее. Именно поэтому проповедь святого Петра-мученика определяется жестом силлогизма, до самой своей смерти он спорил с еретиками, и его триумф изображен на большой фреске в Испанской капелле в Санта-Мария-Новелла во Флоренции.

«Сейчас столь много учителей, – утверждает доминиканец Джордано да Пиза, – города переполнены: столько проповедников, хороших и настоящих, школы есть при каждом монастыре, где ежедневно тысячи ищут и обретают, и познают мудрость <…> священники, братья каждый день создают книги, ежедневно множатся книги и в Париже». На одной миниатюре XIV века мы видим в роли преподавателя как раз францисканца: среди публики на первом плане также клариссинка (узнаваемая благодаря веревочному поясу) и кармелитка.

Городские школы подготовили новый класс интеллектуалов и, следовательно, большее количество читателей, которые, в свою очередь, могли бы начать писать, возможно, из-за увлечения, чтобы владеть копией любимого текста. Рукописи больше не ограничивались монастырскими скрипториями, где их нельзя было продать; теперь они распространялись благодаря процветающей деятельности книготорговцев и покупателей.

Признаком возрастающей известности и ценности городских профессий стало распространение могил учителей. Довольно древним был обычай публично чествовать самых признанных преподавателей Болонского университета, посвящая им внушительные гробницы в городских церквях: могила Маттео Гандони относится к 1330 году и показывает общественную и социальную роль университетского обучения для экономического процветания и престижа, которыми пользовался город.

Юристу Чино да Пистоя в его городе сиенским скульптором начала XIV века была изготовлена гробница, на которою нанесли смелую копию с образцов христианской иконографии. Как на идеальном тимпане церковного портала, где архитрав посвящен повествовательным событиям, а сам тимпан – настоящему торжеству священного персонажа (например, над историями Иоанна Крестителя возвышается Мадонна на троне в Пармском баптистерии работы Антелами, длинный «архитрав» изображает Чино за кафедрой в зале со своими учениками, а затем сверху во фронтальном положении в кругу своих ученых собратьев, почти как Христос среди апостолов. Впечатление усиливается тем, что Чино здесь гигантских размеров в соответствии со средневековой условностью, которая соотносит пропорции фигуры с ее значимостью, обычно этот прием использовался, чтобы отличить возвышающегося священного персонажа от скромного и крошечного человека.

Даже в статуе первой половины XIII века поэт Виргилий представлен как юрист из Мантуи, города, претендующего на статус его родины: на фасаде Бролетто мы видим, как он защищает свободы коммуны настолько, что некоторые важные решения были приняты ad sculpturam Vergilii, сидящим и пишущим на кафедре, в шапке, подбитой дорогим беличьим мехом, и одетым как судья.

Преподавание и учеба становятся хорошо оплачиваемыми занятиями, то есть на продажу выставлено само время, которое, по утверждению Церкви, нельзя отдать в обмен на что-либо, ибо оно принадлежит Богу. Зарождаются университеты, образовательные учреждения – и это стало еще одним новшеством Средних веков.

Свободные ассоциации студентов (universitas scholarium) и преподавателей (universitas magistrorum) возникали в тех городах, где с XI века существовала укоренившаяся традиция образования, например в Париже и Оксфорде с их знаменитыми школами изучения богословия. В Болонье, которая наряду с Парижем претендовала на звание самого древнего университета, преподавали самые прославленные учителя юриспруденции. Совокупность образовательных курсов, содержание учебных предметов и исследований составляли studium, то есть то, что мы сегодня имеем в виду, говоря об университете: в Париже и Оксфорде studia были включены в церковную организацию и подчинялись епископальной власти, тогда как в Болонье studium был полностью независимым и мог на равных общаться с коммуной.

Прежде всего studium предлагал обучение основам знаний через свободные искусства (до этого необходимо было выучить латинский); затем переходили на более высокий уровень изучения богословия, права или медицины, хотя не во всех университетах были все три факультета. Различные предметные области действительно назывались, как и сейчас, «факультетами» (facultates). Преподаватели в Париже назывались magistri, в Болонье, когда речь шла о преподавателе высшего ранга, doctores или даже domini, владетели: последнее название феодального происхождения употреблялось исключительно к учителям права, что ясно показывало степень уважения к ним. Важнейшим персонажем, весьма далеким от нынешнего служителя-сторожа, был bedellus, который мог контролировать даже профессоров и проверять, хорошо ли они исполняют свои обязанности: здесь мы видим, как bedellus приносит книгу в класс, где уже собрались студенты, изображенные на уже упомянутой гробнице Маттео Гандони из церкви Сан-Доменико в Болонье (сейчас хранится в местном Городском музее Средневековья).

Папа и император поддерживали умножение числа studia, потому что необходимо было увеличить количество квалифицированных людей для принятия их на службу: уже в 1155 году Фридрих Барбаросса предоставил некоторые привилегии делегации болонских преподавателей и студентов, приехавших на встречу с ним во время его путешествия в Рим на коронацию. Знаменитая Сорбонна, оборудованная собственной богатой библиотекой, была основана в Париже каноником Робером де Сорбоном (1201–1274) с решающей помощью Людовика IX (1226–1270). В 1224 году Фридрих II основал studium в Неаполе, не желая, чтобы его подданные уезжали далеко для получения образования.

Город, где находился studium, становился широко известным, что позволяло привлекать туда интеллектуалов и юристов, в которых всегда нуждались гражданская и наравне с ней духовная власти. Размещение студентов и предоставление им всего необходимого для жизни также давало горожанам множество случаев заработать, а они, в свою очередь, получали возможность обеспечить образование своим детям, открывая им путь к престижным должностям. Все эти причины объясняют распространение университетов в Средние века, несмотря на то что студенты, по большей части приезжие, создавали множество проблем. Хотя они часто бывали смутьянами, почти невозможно было их обуздать из-за привилегий, которыми они пользовались: получив статус духовных лиц, они прибегали к церковному суду и таким образом могли избежать городского правосудия. Будучи уже зрелыми, обеспеченными деньгами на время получения образования людьми (кроме того, именно студенты платили учителям, а также бесчисленное количество налогов и обложений), они не посвящали все свое время учению: многие из них, согласно обвинениям, проводили значительную часть времени в тавернах, где выпивали, играли в азартные игры, дрались и посещали женщин легкого поведения. Проповедник и писатель Жак де Витри вспоминал об этом следующим образом:

Они ругались и дрались не только из-за различных изучаемых предметов и тем для дискуссий, но также причиной для распрей, ненависти и ядовитой злобы была разность национальностей, что приводило к разного рода бесстыдным столкновениям и взаимным оскорблениям. Утверждали, что англичане были коварными выпивохами; что французы высокомерны, женоподобны и разряжены, как женщины. Говорили, что немцы кровожадны и жестоки во время своих пиров; норманны – тщеславные хвастуны, выходцы из Пуату – предатели и вечные авантюристы. Бургундцы считались глупыми и вульгарными. Бретонцы славились легкомысленностью и непостоянством, их часто обвиняли в смерти Артура. Ломбардцы описывались, как жадные, порочные и трусливые; римляне – как бунтовщики, мятежники и клеветники; сицилийцы – как жестокие тираны; брабантцы – как кровожадные, готовые поджигать, разрушать и похищать; фламандцы – как непостоянные, обжоры с манией величия, мягкие, как масло, и ленивые. А после подобных оскорблений часто переходили от слов к делу.

Вот, например, голос отца, пишущего в конце XIII века своему сыну-студенту в Болонью:

Мое сердце чрезмерно скорбит от твоих безрассудных поступков, которым ты предался, оставив то, что тебе полагалось делать во время учения, ибо я уразумел, что ничто не услаждает тебя больше, чем игра в кости при частом посещении нечестивых мест, знай же, что если ты не воздержишься от этих вещей и не возьмешься с усердием за учение, как тебе и полагалось, то лишишься всякого моего благоволения и всех милостей, знай же, что ты не сможешь меня провести своими обманчивыми письмами.

Совершенно противоположный тон сквозит в советах отца, обеспокоенного, вероятно даже излишне, тем, что сын, по его мнению, чересчур прилежен:

Мне говорят, что, против всякого обыкновения, ты встаешь с постели еще до звона колоколов, чтобы учиться, что ты первый приходишь в школу и последний покидаешь ее. А потом, вернувшись домой, весь день повторяешь то, что узнал на занятиях. Постоянно думаешь, даже когда ешь, да и во сне грезишь о речах и повторяешь уроки, шевеля языком, пока спишь <…>. Но ты должен понять, что любая слишком надутая вещь легко лопается и что необходимо уметь различать между слишком много и слишком мало. Природа осуждает и то и другое и жаждет умеренности. Действительно, многие из-за чрезмерного учения получали неизлечимые болезни, от которых умерли, а другие, растратив гуморальные жидкости, иссыхают день ото дня, что еще хуже. Третьи затем сходят с ума и проводят свои дни, смеясь и плача. Четвертые разрушают свои глазные нервы, через которые проходят зрительные лучи, и становятся слепцами. Итак, сын мой, прошу тебя найти золотую середину в учебе, ибо я не хотел бы, чтобы кто-нибудь мне сказал: «Я узнал, что твой сын вернулся увенчанный венцом знаний», а я был вынужден ему ответить: «Он действительно стал доктором, но умер от избытка учения», или «Он безнадежно болен», или «Он потерял зрение», или «Да, но теперь он сошел с ума».

Другими словами, если бы этот бедный отец употреблял менее напыщенные слова, то посоветовал бы: «Лучше живой осел, чем мертвый доктор!»

Спать, грезить, возможно, умереть: эффекты анестезии

Однако действительно ли «живой» доктор мог продлить жизнь своим пациентам? Не всегда. Все из-за рискованных смесей, безрассудного хирургического вмешательства, незнания гигиенических норм и слишком сильных доз анестетиков (опий, мандрагора, белена, цикута), которыми были пропитаны spongiae somniferae (дословно лат. усыпляющая губка), чтобы оглушить пациентов на время операции. Пример этого мы видим в аптеке на фреске начала XV века в замке Иссонь в Валле д’Аосте, где выставлены связанные в гроздья губки, вероятно уже обработанные и готовые к использованию.

В Античности не думали о необходимости анестезии. Цельс в 30 году, подробно описывая извлечение камня из мочевого пузыря, в данном случае у мальчика, озаботился объяснением того, что во время операции пришлось связать больного очень крепко: два довольно крепких мужчины должны были не дать тем, кто удерживал пациента, упасть на врача и молодого человека. Кровь лилась ручьями, и крики тех, кто подвергался вмешательствам, должно быть, были ужасными. В некотором смысле операция напоминала зрелище вроде боя гладиаторов. Поскольку проявление физической боли принимало форму развлечения, проблема страдания не была настолько актуальной, в отличие от Средневековья. Достаточно вспомнить новеллу Боккаччо, где главный герой врач Маццео делла Монтанья из Салерно готовится прооперировать гангрену на ноге одного из своих пациентов:

Врач, уверенный, что больной, не приняв снотворного средства, не вынесет страданий и не даст себя лечить, рассчитывая вечером приняться за это дело, велел утром настоять воду на известном ему составе, которую если больной выпьет, она усыпит его на столько времени, сколько ему придется, по его мнению, употребить на его врачевание.

Однако, настоящий врач Ги де Шолиак в своей «Великой хирургии» (Chirurgia magna) в 1363 году советовал с осторожностью использовать обезболивающие при полном наркозе: пациенты глубоко засыпали, но проснуться было проблемой – кто-то сходил с ума, а кто-то вообще не просыпался. Только великий Парацельс в конце Средних веков изучал наркоз с помощью эфира, объясняя, как его производить и проводя эксперименты на животных. Его курицы после «купоросного масла» засыпали и просыпались без вреда для себя; однако он не осмелился провести опыт над человеком, потому что боялся, что не сможет проконтролировать полный наркоз.

Университетская книга

Но вернемся к нашему студенту, рискующему так и не стать доктором в прямом смысле слова из-за чрезмерного усердия в учебе; учитывая его серьезность, мы вряд ли застанем его в борделе или таверне. Можем представить, что половину времени он проводил у книготорговцев. Возникновение studia не только способствовало развитию издательской деятельности, но привело к самой настоящей революции в изготовлении и использовании рукописей. Каждому студенту было необходимо иметь под рукой текст, который учитель комментировал с кафедры. Ответом на возросший спрос на количество копий одного и того же экземпляра стала новая «пециальная» система. Из книг, используемых в рамках одного курса обучения, создавался exemplar – официальная копия, которая исправлялась комиссией преподавателей от возможных ошибок. Подобный exemplar хранился в виде связанных листов (в каждом из них одинаковое количество), которые назывались peciae и, в свою очередь, передавались переписчикам, по большей части мирянам, среди которых могли быть и женщины. (В университетском городе, где процветал книжный рынок, как в Болонье XIII и XIV веков, были обнаружены различные платежные расписки или договоры, в которых фигурировали имена женщин-миниатюристов или каллиграфов, часто работающих вместе с мужьями или отцами, от которых научались этому ремеслу.)

Таким образом, несколько человек переписывали одну и ту же рукопись столько раз, сколько было peciae, из которых состоял exemplar. Наконец peciae, принятые на хранение stationarii, книготорговцами, время от времени арендовались студентами. Результат этого новшества был двойным: быстро увеличивалось количество копий книги и уменьшались затраты на ее получение.

На надгробной плите lector, то есть болонского преподавателя Бонифачо Галуцци, умершего в 1346 году, кажется, что некоторые присутствующие студенты, в том числе один монах, как раз читают страницы pecia, если сравнить толщину рукописи, расположенной на столе, с той, которая лежит открытой на кафедре учителя. Даже в том, как организованы страницы pecia, есть свои интересные особенности: текст написан в две колонки, а между ними оставлены широкие поля для комментариев, glossae, они стали визуально заметными с введением абзацев и rubricae, заглавных букв красными чернилами (от ruber, красный). Кроме того, слова теперь пишутся отдельно друг от друга: нам это кажется очевидным, однако это было значительное достижение по сравнению с непрерывным письмом раннего Средневековья, что значительно облегчало чтение и понимание текста.

Попутно напомню, что другие диакритические знаки, незаменимые для нас, появились спустя почти пятьдесят лет после изобретения в 1450 году печатной книги с подвижным шрифтом. Апостроф, ударения, пунктуация (точка, запятая, точка с запятой) впервые появились в редакции произведений Петрарки, которую Пьетро Бембо сделал в 1501 году для издательства Альда Мануция. Точка над i была введена только в 1450-м: впрочем, правильное написание – для некоторых довольно труднодостижимая цель даже сегодня в таком грамотном обществе, как итальянское.

Зарабатывать с пером в руке: нотариус

Кто в Средние века кроме переписчиков с большой искусностью использовал перо, так это нотарий, фигура, которая даже сегодня в Италии сохраняет многие черты правового порядка Средних веков.

В течение веков до 1000 года нотарий был уполномочен составлять документы на службе законной власти: короля, графа или епископа. Начиная с XII века, особенно на территории Италии, он получил четко определенный юридический статус и стал ведущей фигурой городского общества в качестве гаранта «общественного доверия», publica fides, каждый раз, когда требовалось письменное свидетельство, чтобы зафиксировать общественное или частное событие. Хотя по-прежнему он назначался государственной властью, теперь нотарий становился официальным лицом, он, помимо составления документов, подтверждал их, проставляя свою личную профессиональную отметку.

Однако общество устанавливало отношения не с фигурой нотария, в той степени, как она принадлежала к определенной категории, а с конкретным нотарием, который, чтобы не разрушить эту связь, был обязан производить документы, признаваемые всеми исходящими от его руки: только при соблюдении таких требований они обладали бы ценностью. Поэтому фигуры и символы, которые подтверждают подпись, заявленную нотарием в конце составленного документа, были особыми, поскольку в некотором смысле «патентовали» подпись. Часто эти signa были очень сложными, но те, что придумал бывший судья и нотарий Раньеро да Перуджа, были не просто спорные закорючки, в них был спрятан зашифрованный язык (в полном смысле этого слова!), поскольку включает в себя очень раннее подтверждение знания арабских цифр на Западе.

Гробница Бонифачо Галуцци и ученики на уроке, скульптура, 1346. Болонья, Городской музей Средневековья

Действительно, Раньеро начиная с 1184 года приобрел привычку считать строчки разлинованной страницы и помечать номера (он знал десять цифр от 1 до 0) внутри signum. Прибегая к этой уловке, он создал уникальный знак, который подтверждал авторство signum, настолько уникальный, что некоторые современники, когда были вынуждены переписывать бумаги Раньеро, едва могли его понять: например, для пергамента от 25 марта 1192 года в копии указывается, что она была полностью переписана, за исключением signa Раньеро (preter signa dicti notarii).

Арабские цифры, ноль

Мы настолько привыкли использовать цифры так называемой арабской системы, что не задумываемся об этом, но так было не всегда. Это изобретение пришло издалека, из Индии, хотя именно арабы развили его и через Испанию распространили по всей Европе: самое древнее свидетельство – испанская рукопись от 976 года. У римлян была система исчисления, которая даже с использованием счётов – инструмента, изготовленного из бусин, скользящих по металлическим нитям, – не позволяла производить сложные операции. Можно было складывать и вычитать, но те действия, которые нам кажутся элементарными, как умножение или деление, были настолько сложными, что для этого необходимо было обращаться к профессиональным математикам. Действительно, римляне так и не дошли до идеи, которая лежит в основе арабской системы, что простая цифра, включая ноль (важнейшее достижение), зависит от места, которое она занимает в числе. Например, в числе 222 простая цифра 2 представляет соответственно две сотни, двадцать и два.

Самое древнее свидетельство арабских цифр, надпись на пергаменте. Мадрид, Библиотека Сан-Лоренсо-де-Эль-Эскориаль, кодекс Virgilianus, ms. lat. D. I. 2, f. 9v.

В конце XII века торговец Леонардо Пизанский, по прозвищу Фибоначчи (fì Bonacci, то есть «сын Боначчи») (около 1170–1245), встретился со своими арабоязычными партнерами в Беджайе в Алжире, где его отец служил на должности таможенного чиновника; именно здесь он научился теперь повсеместно принятой у нас системе счета. Вернувшись на родину, в 1202 году он изложил в трактате «Книга абака» (Liber abbaci) новый метод, который окончательно оформился в 1228 году. Благодаря ему новое исчисление распространилось сначала в Италии, а потом по всей Европе. Очевидно, что в Пизе есть школа, названная в его честь: поскольку она посвящена реально существовавшему светилу математики, то никогда не подвергнется damnatio memoriae, как это случилось с бедным Сальвино дельи Армати, изобретателем очков!

Поначалу распространению системы, введенной Фибоначчи, хотя и значительно превосходившей древнюю, основанную на громоздком римском исчислении, препятствовали два предубеждения: эти цифры были изобретены неверными и могли показаться оскорбительными для господствующей религии; коммерческие письма было легче подделать, если воспроизвести плавные черты и кривые арабских цифр, в то время как жесткие штрихи римских цифр было трудно переписать. Однако фанатизм и традиционализм, к счастью, не смогли, помешать изобретению, которое принесло Западу невероятный практический и научный прогресс.

Фибоначчи принес в Европу не только позиционное арабское исчисление, но и операции на целых числах и дробях, тригонометрию и алгебру; однако он был не просто распространителем, но настоящим математическим гением: настолько, что в следующие три века к его открытиям едва ли что-то добавилось. Сожалею, что моя неспособность глубоко проникнуть в столь сложные области приводит к тому, что я, подобно непрофессионалу, могу лишь выражать почтение к трудам ученых, не добавляя ничего существенного.

«Anno Domini»

Поскольку мы заговорили о числах, возникает вопрос: когда начали считать годы от Рождества Христова? Очень поздно: в действительности именно монах Дионисий Малый, живший в VI веке, озаботился установлением даты рождения Искупителя, которую он определил на 25 декабря 753 года от основания Рима.

Источником относительной хронологии рождения Христа стал отрывок из Евангелия от Луки, 2: 1–2:

В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле. Эта перепись была первая в правление Квириния Сириею. И пошли все записываться, каждый в свой город. Пошел также и Иосиф из Галилеи, из города Назарета, в Иудею, в город Давидов, называемый Вифлеем, потому что он был из дома и рода Давидова, записаться с Мариею, обрученною ему женою, которая была беременна.

Матфей (2: 1–2) добавляет к рассказу Вифлеемскую звезду и прежде всего помещает рождение Христа в период царствования Ирода, на которого косвенно ссылается и Лука (1: 5).

После множества вычислений Дионисий посчитал, что сможет точно установить год смерти Ирода, но ошибся, потому что тот точно умер в 4 году до н. э. Еще сложнее оказалось вычислить точное время переписи Квириния, которая проводилась между 7 и 6 годами до н. э.

Система Дионисия принималась очень медленно, можно сказать, что она распространилась только в IX веке н. э. (во времена Карла Великого). Сегодня историки сходятся во мнении, что Христос родился на пять или шесть лет раньше того срока, который рассчитал монах: таким образом, наше тысячелетие закончилось раньше, чем мы успели осознать.

25 декабря стало днем начала года; Церковь приняла эту дату с радостью, поскольку день Рождества таким образом совмещался с празднованием зимнего солнцестояния и праздником Митры, божеством солнечного света, который отмечался древними как раз 25 декабря.

Датировка рождения Христа установилась повсеместно, вне зависимости от исповедуемой религии. Для мусульман год 622-й, теоретически первый в их эре, заменился на западное исчисление.

Каждое наше «когда?», таким образом, связано с неверным расчетом средневекового монаха.

Банки, ломбарды, монте ди пьета

Именно купцы распространили и закрепили успех арабского исчисления, купцы-путешественники и купцы оседлые, управляющие из центральной конторы сетью партнеров и служащих, которые заменяли их при перемещениях. Для договоров купли-продажи обращались за помощью к нотариям; для бухгалтерии использовали книги двойной записи, где в первой колонке записывались кредиты, а в другой – дебеты, что сразу позволяло при помощи простых операций сложения и вычитания узнать состояние счетов. Использовались переводные векселя или счета, предшественники современных чеков: вместо того чтобы перемещать деньги в большом количестве, их оставляли на депозите в банке (предшественнике наших банков), в обмен купец получал расписку (по стоимости, равной оставленной на хранение сумме) и ею покрывал свои обязательства.

Некоторые банковские компании стали настолько богатыми, что давали в долг знатным клиентам, папе и королю, всегда под проценты, несмотря на то что Церковь это запрещала, считая ростовщичеством. Однако в городах XIII и XIV веков в повседневной практике допускался процент, но не превышающий 20. Те, кто испытывали угрызения совести, могли всегда обратиться к евреям, которые в XII и особенно в XIII веке в основном занимались ссудами денег под проценты (не обязательно ростовщичеством): подобные операции теоретически запрещались христианам, которые совершали грех, поскольку процент, как уже говорилось, рассматривался как форма продажи времени, которое принадлежит Богу.

Банкиры также выполняли работу менял: на их прилавке всегда стояли весы, на которых взвешивались монеты, разные по весу и металлу, затем подсчитывали обменный курс, что давало возможность хорошо заработать.

Однако быстрое денежное обращение привело не только к повышению благосостояния, но и к различным дисбалансам, резким переменам судьбы, создавая все время наряду со «старыми» бедняками (крестьяне, наемные работники, больные, одинокие люди) новых: достаточно было не уплатить вовремя сумму, чтобы разориться. Францисканцы Бернардин Фельтрский и Барнаба да Терни, намереваясь устранить подобные эпизоды внезапного обнищания, создали новый институт – монте ди пьета (первый был основан в Перудже в 1462 году), который достиг большого успеха, особенно когда папа Лев X в 1515 году признал правомерность процентов, если они предназначены на покрытие текущих расходов.

Бернардин Фельтрский, в частности, до самой смерти в 1494 году с особой энергией посвятил себя становлению этого нового института, неустанно проповедуя и организуя зрелищные шествия, чтобы эмоционально привлечь людей и воздействовать на их щедрость. Бернардин утверждал, что ему пришло божественное откровение; в своих проповедях он перечислял причины, которые привели к созданию монте ди пьета. Брат, которого называли «молотом ростовщиков», прежде всего не хотел, чтобы экономические сделки продолжали находиться в руках заимодателей-евреев, «неверных». С другой стороны, хорошо понимая социальный контекст, когда различным людям относительно скромного сословия требовалось срочно найти источник денег для своих небольших торговых дел или внезапных расходов: ему казалось невыносимым, что единственным выходом было обогащать евреев или, в любом случае, ростовщиков.

Итак, Бернардин побуждал тех, кто достаточно зажиточен, расстаться с небольшой частью своего богатства, так чтобы из этих добровольных пожертвований создать «гору» (monte), груду денег, из которой можно черпать тем, у кого есть в том необходимость. Как только предприятие было создано при поддержке благотворителей, завещателей, помощи коммуны (которая часто предоставляла в их распоряжение помещение и передавала в их монте некоторые доходы), установлены статуты и выбраны служащие, институт начал свою деятельность. Тот, кто обращался в монте, получал две трети от стоимости внесенного залога: бедный, но не нищий.

В течение некоторого времени уже широко практиковалось накопление ресурсов разными коммунами; таким образом были собраны суммы, чтобы разрешить определенные ситуации. Например, в 1394 году граждане Болоньи были вынуждены взять заем в пользу коммуны по процентной ставке 10 %. На одной миниатюре, которая украшает страницу реестра, подготовленного по этому случаю, – «Книги кредиторов Монте-ди-Публике-Престанце» (Libro dei creditori del Monte di Pubbliche Prestanze), мы видим покровителя святого Петрония с моделью города в руке, он одобряет инициативу, благословляя гору денег, возвышающуюся позади сундука и некоторых полуоткрытых мешков, также наполненных деньгами.

Новая идея заключалась в том, чтобы превратить обязательный заем в добровольный и перевести цели из политической сферы в этическую. Верующих просили брать пример с милосердия, которое Христос оказал роду человеческому, принеся себя в жертву на горе Голгофа, и применить его, чтобы облегчить страдания ближним, пожертвовав немного денег.

Символом нового института (на первых изображениях Бернардин Фельтрский держит его в руках) стала скала, покрытая монетами, внутри которой было закреплено знамя с фигурой Христа in pietà; позже скала превратилась в три горы, та, что посередине, всегда была выше остальных и с тремя крестами – явная аллюзия на Голгофу. Хоругвь дополняется надписями, призывающими к милосердию и заботе о ближнем, отрешенности от любых земных забот, обещая самый выгодный доход от небесной награды: Curam illius habe, Nolite diligere mundum, Thesaurizate vobis thesaurum in celis («Позаботься о нем», «Не услаждайте себя радостями этого мира», «Собирайте себе сокровища на небе»).

Бернардин, воодушевленный своей идеей, объяснял на смеси латыни и вольгаре, что давать деньги в монте означает исполнять разом все дела милосердия, поскольку только этими деньгами нуждающийся может одновременно покрыть все свои нужды: «Если ты даешь вино, то не даешь хлеба; если хлеб, то нет одежды, и т. д., не даешь деньги, чтобы отдать долги, лекарства и т. д. С монте ты отдаешь все. Исполняешь все дела милосердия. Эти деньги помогут кому-то купить хлеб, вино, одежду, лекарства и все и т. д.».

На ксилографии (гравюре на деревянной основе), которая сопровождала «Таблицу спасения» (Tabula della salute) и была создана Марко да Монтегалло в 1494 году, под названием «Образ вечной жизни» представлен весь детальный замысел монте ди пьета.

Читать изображение следует снизу: слева брат с амвона обращается к огромной толпе, которая, очевидно, тронутая его словами, вносит такие щедрые пожертвования в монте, что уже получила небесную корону от порхающих ангелов. Зеркально проповеднику справа находится священник, который служит мессу. Вознесение гостии напоминает о жертве Христа, который действительно возникает in pietà над священником среди символов Страстей в соответствии с иконографией «мессы святого Григория». Подобным образом показывается видимая связь между личным милосердием к своему ближнему, к которому призывает брат, и божественным милосердием к грешному человечеству, о котором ходатайствует священник.

Выше по центру листа возвышается гора денег с надписью «Mons pietatis» (лат. гора благочестия). Из нее черпают помощь получатели Дел милосердия: слева бедные, больные, паломники и нагие; справа голодные, жаждущие, заключенные (вероятно, из-за долгов). Путь в небеса следует на третьем этапе: две группы, строго поделенные по полу, преклоняют колени на заднем плане холмистого пейзажа, где расположились города, они представляют собой misericordes, которые уже на этой земле наслаждаются состоянием вечного блаженства и могут, преодолев преграду небесной сферы, достигнуть самого Христа, Богородицы и всего небесного хора. Спаситель со следами Страстей и Дева Мария, которая попирает апокалиптический полумесяц, располагаются по обеим сторонам от лучезарного диска; изображение не было закончено или его нужно было в дальнейшем раскрасить. В солнечный круг легко вписать монограмму Христа – IHS, которую другой францисканец, Бернардин Сиенский, первым предложил для поклонения верующих. Таким образом, Mons pietatis с ксилографии предлагается как основание для совершенного знамени, символической связи, которую можно легко расшифровать, поскольку сам Бернардин Фельтрский представлен с trimonte, на которой установлена выделяющаяся монограмма с лучами, дополненная надписью «Mons pietatis».

Драгоценная ветошь: изготовление бумаги

Ксилография, о которой мы только что говорили, была напечатана, очевидно, на бумаге – другом важнейшем изобретении средневекового Запада, прежде всего потому, что сделало возможным еще одно революционное изобретение – печать с помощью ручного набора.

Китайцы, которые, кажется, всегда в изобретениях были на шаг впереди Запада, действительно еще во II веке до н. э. изготавливали бумагу. В 610 году эту технику знали в Корее, откуда она распространилась в Японию, в VIII веке весь Восток и арабы Северной Африки умели изготовлять бумагу. К 1150 году появились сообщения о бумажном производстве в Испании, и в этот же период норманны на Сицилии уже знали бумагу. Первый сохранившийся бумажный документ действительно был выпущен канцелярией норманнских королей, находящихся на острове; это мандат графини Аделазии, вдовы Рожера I, написанный в 1109 году на греческом и арабском языках, он хранится в Государственном архиве Палермо. Первоначально бумага считалась хрупким материалом по сравнению с более надежным пергаментом, используемым, чтобы писать и рисовать вручную миниатюры в книгах, предназначенных для долгого хранения. Но изобретение книгопечатания расширило ее применение.

Образ вечной жизни, ксилография, 1494, из «Таблицы спасения» Марко да Монтегалло

Чтобы получить лист бумаги, было необходимо взять куски ткани (в Китае полоски шелка, но также волокна таких растений, как шелковица или бамбук), разрезать их на маленькие кусочки и измельчать до тех пор, пока они не превратятся в порошок: длительная процедура, выполняемая вручную деревянным пестиком, пока арабы не совершили значительное усовершенствование – молот. Огромные двусторонние металлические молотки, приводимые в действие силой воды, молотили ветошь внутри каменной чаши, куда тонкой струйкой текла вода. После получения смеси туда добавлялось еще немного воды. На этом этапе бумага была уже почти готова: туда погружалась рама с прикрепленной к ней сеткой из мельчайших ячеек (на Востоке ее изготовляли из волокон бамбука, на Западе из металлических нитей); когда рама вытаскивалась, на сетке оставался тонкий слой смеси, который, высохнув, становился листом бумаги. Значительным усовершенствованием стало проклеивание: страницу покрывали тонким слоем клея, чтобы сделать ее частично непроницаемой для чернил, таким образом они могли оставаться на странице, не впитываясь. Мое поколение еще писало в школе перьями и чернилами, и, когда на странице появлялись чернильные пятна, мы с трепетом прикладывали к блестящей черной капле уголок промокашки, то есть бумаги без проклеивания, надеясь, что она преградит путь дальнейшим пятнам и неизбежным слезам!

Если на металлические нити сетки, которые держат тонкий слой смеси, нанести рисунок из той же самой металлической нити, на высохшем листе останется отпечаток, который можно разглядеть на свету; подобный след, водяной знак, может указывать производителя или бумажную фабрику, где произведена бумага, дату изготовления и качество бумаги. Водяной знак, изобретение второй половины XIII века, стал очень важным, поскольку помогал отличить настоящие изделия от фальшивых. В средневековой Италии город Фабриано (Анкона) был известен своими бумажными фабриками и качеством изготовляемой продукции; он славится этим до сих пор. Именно в Фабриано еще несколько лет назад печаталась бумага для всех итальянских банкнот, а также для многих других европейских государств.

Книга «ин-кварто». Печать ручным набором – революционное изобретение

Великий расцвет культуры Возрождения связан с изобретением печати с подвижными литерами, которая открыла возможность быстрому изготовлению большого количества копий книг, относительно недорогих, и одновременно увеличила их распространение. Именно книгопечатание способствовало развитию бумажного производства, поскольку книги печатались и печатаются на бумаге.

Похоже, что именно типографу Иоганну Гутенбергу (1400–1468) из немецкого Майнца к середине XV века пришла в голову идея выпукло выгравировать буквы алфавита на головках множества небольших металлических квадратных палочек. Он сформировал литеры в нескольких комплектах, чтобы можно было по потребности составить страницу книги. Литеры располагались рядом друг с другом, образуя строку, а строки вмещались в прямоугольную рамку. С помощью пресса чистый лист прижимался к составленной таким образом металлической странице, покрытой чернилами. После чего достаточно было просмотреть первый напечатанный лист, исправить возможные ошибки, переставив литеры, и перепечатать, чтобы получить желаемое число копий, совершенно одинаковых и без ошибок. Как только заканчивалась печать этой страницы, литеры, снятые с рамы, были готовы к повторному использованию: так была изобретена печать с ручным набором (подвижными литерами). Книги, печатавшиеся до 1500 года, – инкунабулы (первопечатные книги) – сегодня очень редки и ценны; они возникли во времена, когда книгопечатание было еще «в младенческом возрасте», потому что пеленки новорожденных на латинском называются incunabola.

Около 60-х годов XV века изобретение Гутенберга и средства для его производства пересекли Альпы и попали в Италию на веренице мулов вместе с двумя предприимчивыми первопечатниками из Майнца – Свейнхеймом и Паннарцем. Маленький кортеж направлялся не сразу в Рим, а в бенедиктинские монастыри в Субиако.

В монастыре Санта-Схоластика на самом деле были все условия, чтобы новое искусство могло расцвести: широкие залы, богатая библиотека, которая предоставила бы рукописи для печати, а также сотрудничество с образованными, грамотными, умеющими создавать миниатюры и переплетать кодексы монахами. Возможно, для такого маршрута были и иные причины: присутствие немецких бенедиктинцев воодушевило двух книгопечатников (Свейнхейм и Паннарц были духовными лицами), которые нашли Субиако наиболее подходящим местом для первой итальянской типографии. Однако это только предположение.

Два печатника интенсивно работали в Субиако, но через несколько лет, в 1467 году, оказались в Риме в доме торговцев и банкиров де Массими, рядом с Кампо-деи-Фиори. В то время в излучине Тибра между современными Пьяцца Навона, Кампо-деи-Фиори и Палаццо Венеция находился центр Рима. Здесь билось экономическое сердце города, и здесь находились мастерские и книжные магазины, где изготавливались и продавались рукописи. Те же самые мастерские с энтузиазмом встретили первые плоды нового искусства книгопечатания; печатные книги быстро распространились, потому что торговцы и банкиры быстро осознали потенциальную выгоду.

За десять лет в Риме напечатали около 160 книг, приобрести которые могли все – и бедные и богатые. До этого письменный текст был привилегией избранных. Введение печати ручным набором ознаменовало эпохальный поворот, похожий на тот, что в наши дни произвели информационные технологии. Изменилась не только форма книги, изменилось сознание читателей.

Еще во времена Гутенберга переписчики, которые брались за перо, писали готическим шрифтом – типом письма с довольно узкими ломаными буквами с острыми углами, экономящими пространство (в архитектуре готический стиль со стрельчатыми арками и крестовыми сводами демонстрировал удивительную схожесть с каллиграфическими формами). В Италии же в XIV–XV веках появился шрифт, очень далекий от готических форм. Восхищение четким, ясным и простым письмом рукописей каролингской эпохи (IX–X веков, но использовался вплоть до XII века) побудило гуманистов избрать «каролингский минускул» в качестве лучшего шрифта и распространить его: его называли littera antiqua, потому что считали, что его использовали еще древние римляне. Таким образом, они воспроизводили изящный и круглый каролингский алфавит в противовес господствующей до этого готике. С небольшими изменениями littera antiqua стала строчными буквами наших печатных литер, книг, машинописного и компьютерного текста.

Вначале первопечатники пытались точно воспроизвести, насколько было возможно, написание переписчиков, расчитывая на то, что их книги должны были читать люди, привыкшие к рукописным кодексам. Кроме того, покупатель ожидал увидеть цветные миниатюры, прекрасные красные заглавные буквы на листе пергамента и вряд ли был бы готов сразу обо всем этом позабыть. В 1450 году Гутенберг напечатал свою первую латинскую Библию в 36 строк (столько было в каждой колонке) на пергаменте и готическим шрифтом. Затем текст был дополнен миниатюристом, который добавил штрихи и цвета в те места, которые благодаря профессиональной предусмотрительности были оставлены пустыми.

В Венеции, колыбели итальянского Возрождения, Альд Мануций перепечатал с помощью металлических литер littera antiqua, которые впоследствии использовались в XVI веке по всей Европе в качестве образца для бесчисленных печатников. Мануций также стал изобретателем «италика», элегантного наклонного курсива, вдохновленного каллиграфией Петрарки. Кроме того, оставив образец дорогих рукописей больших размеров, он придумал доступную книгу небольшого формата: книга действительно стала «ин-кварто».

Аристотель, изданный Альдом Мануцием

Назад: Предисловие

Дальше: 2 Обо всем понемногу

1 Умение читать и считать