Голова раскалывается.

Поднимаю правую руку и касаюсь головы. Пальцы нащупывают проплешину — не хватает клока волос, а на его месте шершавый кусок марли. Поднимаю левую руку, чтобы оценить масштаб ущерба, но слышу металлическое звяканье. Открываю глаза.

Моя левая рука прикована к больничной койке.

— Что ты натворил? — спрашивает знакомый голос. — Ограбил круглосуточный банк?

Сара — японо-американка, медсестра муниципальной больницы Александрии. И моя бывшая девушка.

Мы начали встречаться после моего третьего сотрясения. Она работала в смену с шести вечера до трёх ночи, так что после работы просто заскакивала ко мне и оставалась до конца моего часа. Это было легко и ни к чему не обязывало — шесть месяцев подряд. Но, как и все до неё, она поняла, что видеться со мной по полчаса три раза в неделю — этого просто недостаточно.

После четырёх провалившихся отношений я усвоил одну истину: единственное, что хуже, чем быть Генри Бинсом, — это влюбиться в Генри Бинса.

К счастью, нам удалось остаться друзьями.

— Нет. Убийство.

Она смеётся и говорит:

— Ну, хорошая новость — сотрясения нет. Плохая — тринадцать швов.

— С этими за сотню перевалило. Следующий набор бесплатно?

— Посмотрю, что можно сделать, — она снова смеётся, но потом, словно кто-то щёлкнул невидимым выключателем, улыбка гаснет. — Мне нужно сообщить офицерам, что ты очнулся.

Киваю.

Она сжимает мою икру — коротко, по-дружески — и исчезает за занавеской. Через секунду входят Рэй и Кэл.

Дёргаю рукой, звякая наручниками.

— Это значит, что я арестован?

Кэл не медлит ни секунды — зачитывает мне права по Миранде. Когда он заканчивает, я говорю:

— Давайте уточним. Вы, очевидно, почитали о синдроме Генри Бинса. Вы видели, как я рухнул ровно в четыре и раскроил себе череп. И я уверен, что вы навели справки у медсестёр и знаете, что я не новичок в приёмном покое.

Рэй кивает.

— Значит, вы верите, что у меня это состояние. И при этом также верите, что в это узкое окно — в этот единственный час, который мне отпущен, — я убил Кэлли Фрейг.

— Это не отменяет того факта, что окно возможности всё ещё существует, — говорит Рэй. — Вы вполне могли убить её в течение этого часа. Ваши отпечатки повсюду — включая машину, в которой нашли её тело. Не говоря уже о том, что всё, что вы нам рассказали, кроме этого, вашего расстройства сна, оказалось ложью.

Мой мозг работает на полных оборотах.

— Мне нужно позвонить.

— Уже адвоката вызываешь? — фыркает Кэл.

— Вообще-то мой отец, наверное, думает, что я мёртв. Так что я хотел бы позвонить ему.

Рэй протягивает мне свой телефон. Поднимаю брови — и оба детектива выходят за занавеску.

Отец в панике, когда снимает трубку. Сегодня была наша карточная ночь, и, обнаружив, что меня нет дома, он набрал мой номер. Когда я не ответил, он бросился в больницу.

— Разворачивайся и езжай обратно ко мне.

Объясняю ему, что нужно сделать, когда он туда доберётся.

Прежде чем повесить трубку, спрашиваю, не видел ли он кота, слоняющегося возле моей квартиры.

Не видел.

Медсестра — не Сара, хотя та заходила попрощаться, когда закончилась её смена, — меняет повязку на моей голове, когда появляется отец.

Лучшее слово для описания моего отца — неряшливый. Брюки слишком короткие и затянуты слишком высоко на талии. Свитер, который следовало отдать в благотворительный фонд ещё десятилетие назад. Очки с такими толстыми линзами, что ими можно было бы поджарить гусеницу за секунду. Густая шевелюра вьющихся седых волос и трёхдневная щетина на подбородке.

Представляю его Кэлу и Рэй, которые уже заняли свои места, ожидая того, что я назвал железным доказательством моей невиновности.

— Принёс? — спрашиваю.

Он лезет в карман пальто и достаёт розовый Samsung. Беру его.

Мёртв. Батарея села.

— Что это? — спрашивает Рэй.

Держу телефон в правой руке — левая всё ещё прикована — и говорю:

— Это тот самый телефон, который я нашёл под машиной. Телефон, насчёт которого — уверяю вас — я не врал.

— Но мы нашли телефон Кэлли Фрейг, — выплёвывает Кэл.

— Может, у неё было два, — замечает Рэй, пожав плечами.

Убираю телефон подальше от Кэла и говорю:

— Это не телефон Кэлли.

— Тогда чей? — спрашивает Рэй.

— Президента.

— Президента? — переспрашивает мой отец. — В смысле — Президента Соединённых Штатов?

— Угу.

Кэл хохочет. Согнулся пополам. Кое-как собравшись, говорит:

— Это и есть твоё доказательство?

Передаю телефон Рэй.

— Это его.

— Президенту вообще разрешено иметь личный мобильный телефон? — спрашивает она, принимая аппарат.

— Конечно нет, — выдавливает Кэл.

— Вообще-то — можно. И у него есть.

И Кэл, и Рэй уставились на моего отца. Он продолжает:

— Обама так настаивал на том, чтобы сохранить свой BlackBerry, что для него сделали специальное исключение. Разрешили оставить.

— Правда? — обнаруживаю, что спрашиваю вслух.

Я надеялся, что так и есть, но всё равно удивлён.

— Разумеется, пришлось принять меры безопасности — добавить шифрование, отключить GPS, чтобы никто не мог отслеживать. Но он смог оставить телефон. И Коннору Салливану тоже разрешили.

— Но он розовый! — выкрикивает Кэл. — И вообще, почему мы ведём этот идиотский разговор? Это не мобильный телефон Президента Соединённых Штатов.

— Телефон белый, — говорю я. — Чехол розовый. И это не просто розовый чехол. Присмотритесь.

Рэй переворачивает телефон в руке.

— Тут выдавлена ленточка на задней стороне. Это чехол фонда Сьюзан Б. Комен.

— Первая леди, — замечает мой отец.

У Первой леди диагностировали рак груди два года назад. Опухоль обнаружили рано, болезнь вошла в ремиссию.

Кэл молчит.

Рэй нажимает кнопку вызова медсестры. Когда та появляется, Рэй спрашивает:

— У кого-нибудь здесь найдётся зарядка для Samsung?

— У Деб должна быть, — отвечает медсестра и возвращается через мгновение с зарядным устройством.

Рэй подключает телефон. Через десять секунд экран оживает.

— Заблокирован, — говорит она, показывая всем.

— Монумент Вашингтона, — замечает мой отец.

— Что? — спрашивает Кэл.

— Экран блокировки. Картинка на фоне — Монумент Вашингтона.

Монумент находился всего в шести милях от моего дома, и раньше я полагал, что Кэлли просто любила его и сфотографировала. Теперь же я надеялся, что он занимал особое место в сердце Коннора Салливана.

Смотрю на отца. Он качает головой. Он знает о Президенте многое, но монумент ни о чём ему не говорит.

— Какой нам от него толк, если он заблокирован? — говорит Кэл. — Давайте отвезём его в участок, пусть наши ботаники взломают. Чем быстрее откроем, тем быстрее выясним, что это не чёртов телефон Президента.

— Сколько цифр в коде? — спрашивает мой отец.

— Четыре, — отвечает Рэй.

Отец задумывается. Когда он размышляет, его губы начинают двигаться из стороны в сторону, будто пережёвывая мысль.

Думает. Думает. Думает.

— Попробуй тринадцать, сорок четыре.

Рэй вводит цифры, а отец поясняет:

— Тринадцать — его номер, когда он играл в баскетбол за Дейтон. Сорок четыре — потому что он сорок четвёртый президент.

Рэй качает головой.

— Поменяй их местами, — говорю я.

— Что?

— Сорок четыре, тринадцать.

— Четыре-четыре-один-три, — произносит она вслух.

Пауза.

— Твою мать.

Кэл выхватывает телефон из её рук, смотрит на экран. Молча возвращает обратно.

Рэй показывает его мне и отцу. Монумент Вашингтона растворился, сменившись домашним экраном. На заставке — Президент, раскинувший руки и ноги звездой на ковре с орлом посередине Овального кабинета.

Фотография, которая стала бы грандиозным скандалом, если бы когда-нибудь утекла в сеть.

— Ты только посмотри, — говорит Рэй, листая список контактов. — Вице-президент… министр финансов… судья Верховного суда Биллингс… глава ЦРУ…

Она суёт телефон Кэлу прямо в лицо.

— А вот Президент делает селфи… А вот фото его собаки… Твою мать.

Рэй смотрит на меня.

— Ты говорил правду.

Киваю.

— Теперь снимете с меня эти наручники, чтобы я мог пойти домой?

Кэл кивает Рэй. Она отстёгивает наручники.

— Который час? — спрашиваю.

---

 

Отправить