Он выключил телевизор. Затем нагнулся у изножья кровати. Она услышала звук молнии.

Господи, что он задумал? Хочет меня вскрыть? Без наркоза, как своих других жертв?

Она закрыла глаза. Застонала. Открыла снова — но кошмар не закончился. «Хирург» снова стоял перед ней. Без скальпеля, зато с чёрной спортивной сумкой в руке.

— Я пойду быстро переоденусь, — сказал он.

Переоденусь? Зачем?

Он только что проводил в ванной какой-то извращённый дезинфекционный ритуал? Сейчас наденет хирургический халат?

— Что… что вам от меня нужно?

Я та самая врач, которую он захватил? Фрау Херст?

— Где я нахожусь?

— В гостиничном номере.

Это я вижу. Но почему? Как я сюда попала?

Поскольку в данный момент её собственное выживание интересовало её куда больше, чем причины этого безумия, она закричала — так громко, как позволял её надломленный голос:

— Развяжите меня. Немедленно!

Она беспомощно рванулась в путах.

Бланкенталь энергично покачал головой.

— Нет, этого я не могу.

С сумкой в руке он снова направился в сторону ванной.

Боже мой, он действительно сумасшедший. И я в его власти — не зная даже, кто я вообще такая.

Внезапно она почувствовала себя совершенно обессиленной — словно один лишь слабый порыв вырваться израсходовал последние её резервы. Но кто знал, через что ей пришлось пройти в минувшие часы?

— Не делайте мне ничего, пожалуйста, — взмолилась она.

Бланкенталь остановился. На ничтожно малый миг всё его лицо и тело застыло неподвижно. Мгновение, которое она воспринимала как в замедленной съёмке. Лишь на долю секунды мужчина выглядел окаменевшим. Фриз-эффект — непроизвольная ориентировочная реакция, — снова зазвучал в ней её собственный голос, и она удивилась, почему замечает такие подробности.

— Я не должен делать вам ничего плохого?

Бланкенталь вышел из оцепенения и вернулся к ней. Склонился. Внезапно оказался так близко, что она почувствовала свежий запах туалетной воды с нотками дерева и табака, который он, должно быть, нанёс в ванной.

— Думаю, вы кое-что здесь неправильно понимаете, — сказал он и посмотрел ей прямо в глаза. Она отразилась в его зрачках, обрамлённых тёмно-синей радужкой. К сожалению, её отражение было слишком маленьким, чтобы она могла себя узнать. Ведь даже этого она больше не помнила: Господи, я даже не знаю, как выгляжу.

— Пожалуйста, развяжите меня, — умоляла она, и ей было уже совершенно всё равно, насколько испуганно и жалко она звучит… потому что именно такой я и являюсь: полна страха и без надежды на милосердие. — Пожалуйста, я хочу домой! — Где бы это ни было.

— Это невозможно. Я не могу вас развязать, — снова возразил Бланкенталь — всё с той же странной чёткостью в голосе.

— Но почему?

Она давно уже стояла на самом краю — прямо над пропастью отчаяния — и его ответ дал ей последний толчок:

— Потому что я, — произнёс Бланкенталь, и голос его стал серьёзным и тяжёлым, — потому что я слишком вас боюсь.

 

— …меня?

Будь это комедия, история серийного преступника, который боится собственной похищенной жертвы, пожалуй, сулила бы весёлый вечер в кинозале. Но, к несчастью, она угодила вовсе не в кино. И рана, и боль, и путы, и — что хуже всего — полная потеря памяти не оставляли ни малейшей надежды на то, что всему происходящему найдётся забавное объяснение.

— Вы играете со мной? — спросила она.

Как кошка, которая гоняет придушенную мышь по гостиной, словно мячик, пинает лапой туда-сюда, а в конце концов всё равно пожирает.

— Простите? — Бланкенталь вскинул кустистые, тоже тронутые сединой брови. Глаза его расширились — сигнал неподдельного удивления.

— Это мрачная шутка, да? — спросила она.

Он покачал головой:

— Не понимаю.

Всё. Хватит. Она рванулась вверх, выгнула спину — насколько позволяли путы. На мгновение боль отступила, осталась только ярость:

— Нет. Это я не понимаю. Это я — в вашей власти!

Во власти тяжкого преступника, садиста и социопата.

— Это вы убивали людей!

Вскрывали их.

— Это вы меня похитили и, скорее всего, ранили! Это вы держите меня в плену! И теперь вы заявляете, что боитесь меня?!

Обессилев, она уронила голову обратно на матрас. Руки медленно немели. Сердцу, похоже, не хватало сил гнать кровь из распластанного на кровати тела в прикованные над головой руки. Возможно, кабельные стяжки уже перекрывали кровоснабжение на уровне запястий.

— Здесь явно вы — ненормальный, — продолжала она, игнорируя предостерегающий внутренний голос, который советовал не дразнить очевидного безумца.

Но, несмотря на оскорбления, Бланкенталь ничуть не выглядел раздражённым. Скорее — смирившимся. Он печально кивнул и поставил сумку на пол. Хотелось надеяться, что в ней сменная одежда, раздобытая где-то после побега. Впрочем, с тем же успехом сумка могла быть набита скальпелями, костными пилами и хирургическими скобами.

— Мне жаль, что вы наслушались обо мне всякого, — произнёс Бланкенталь, кивнув в сторону погасшего экрана.

Она заметила, что тело его безупречно тренировано — ни грамма лишнего жира, никаких складок, зато рельефно очерченные мышцы груди и пресса.

— Я хотел посмотреть, что говорят о нас в новостях, и забыл выключить телевизор, прежде чем пошёл в душ, фрау Хербст.

Хербст.

Опять эта фамилия.

Она звучала знакомо — и всё же уверенности не было. Быть может, она узнавала в ней лишь название времени года. А быть может, её действительно так звали.

Хербст.

Это — как и многое другое — она вспомнить не могла.

— Я точно не знаю, что именно вы обо мне услышали, но, полагаю, это была ложь, которую все обо мне повторяют, — сказал Бланкенталь.

Она вздохнула.

Невероятно, что я в самом деле веду этот разговор.

— Значит, вы не сбежали из тюремной клиники?

— Сбежал. Но сидел я незаконно. Я не извращенец. Я никогда не убивал намеренно ни одного невинного человека.

Взгляд его стал ещё жёстче.

— В отличие от вас, Ханна Хербст.

---

 

Отправить