13 октября. Сегодня.

 

«Жертвы пожаров — это жертвы дыма».

С этой фразой в голове она очнулась — и принялась судорожно, короткими рывками втягивать воздух через нос, словно пыталась убедиться, что здание не объято пламенем и едкий чад ещё не просочился в её комнату.

Но ничего не было. Ни запаха гари, ни дыма, что пробирался бы сквозь щель под входной дверью справа от неё, расползаясь по истёртому ковру, — тому самому, который когда-то, должно быть, был кремовым и пушистым, а теперь напоминал грязный половик, серый, вмятый бесчисленными подошвами.

«При пожаре большинство людей погибает не в огне. Они задыхаются в ядовитом дыму».

Что ж, зрение у неё было совершенно ясным. Она видела потолочный плафон из молочного стекла, похожий на старую салатницу, бездушно привинченный к зашпаклёванному потолку. Пятнистый — точно покрывало, на котором она лежала и которое почти не отличалось по цвету от задёрнутых штор. Тяжёлые бурые полотнища, плотные, как пальтовая ткань, не пропускавшие ни единого луча, — и она не могла понять, ночь ли сейчас за ними или шторы просто безупречно справляются со своей задачей. А может быть — и это была лишь одна из множества мыслей, повергавших её в смятение, — может быть, за ними вовсе нет окон?

Может быть, шторы — такая же бутафория, как пластиковые орхидеи в вазе на комоде.

А вот телевизор рядом был настоящий. Он работал с каким-то странным монотонным гулом, и сейчас она воспринимала его скорее как единственный источник света, нежели информации. Экран был слишком мал для такого расстояния до кровати. Чтобы разглядеть, что на нём показывают, ей пришлось бы поднять голову — на это сил, пожалуй, ещё хватило бы. Ещё лучше было бы сесть — хотя бы ради обезумевшего кровообращения. Но это ей было не под силу. По той простой причине, что кабельные стяжки, которыми были скованы её запястья, не оставляли для этого достаточно свободы.

Изголовье кровати обтянуто грязно-серым кожзаменителем. Верхний край венчала труба из нержавеющей стали — возможно, для красоты, а возможно, чтобы предметы, положенные на спинку, не соскальзывали на матрас. Каково бы ни было её первоначальное назначение, кто-то использовал эту трубу для того, чтобы привязать к ней пленницу, причём петли стяжек были затянуты так туго, что она не могла даже сдвинуть руки по металлу навстречу друг другу. Она лежала в позе распятого Христа: голова покоилась на матрасе, а руки парили по полметра над телом — каждая со своей стороны изголовья.

«Одна-единственная подожжённая офисная корзина для бумаг способна произвести несколько тысяч кубометров дыма».

Судя по всему, по телевизору шёл журнальный сюжет о противопожарной безопасности в быту. Речь шла о датчиках дыма, среднем времени прибытия пожарной бригады и о странном феномене: люди, завидев огонь, нередко бывают так заворожены пламенем, что тратят драгоценное время, словно загипнотизированные созерцая разрушительную стихию, вместо того чтобы немедленно позвать на помощь.

— Помогите! — закричала и она.

Правда, только мысленно. Несвязанными ногами она сбила покрывало к изножью — словно в этом был хоть какой-то смысл.

Но что вообще могло быть осмысленным в этой ситуации?

Очнуться в незнакомом месте, привязанной к чужой кровати, в пространстве, обставленном так безлико и типично, что это наверняка был дешёвый гостиничный номер. Видеть всё с пронзительной, ничем не замутнённой ясностью — торшер с тканевым абажуром, тёмные деревянные панели на стенах, акварель с лесной тропинкой, криво висящую подле двери, ведущей, по всей видимости, в ванную. Видеть всё это — и при этом чувствовать себя такой потерянной, будто стоишь посреди ядовитого облака тумана, которое — и это была ещё одна чудовищная мысль — отныне будет следовать за тобой повсюду, даже если удастся освободиться от пут. Потому что ядовитый чад заполнял не окружающее пространство. Это стало ей понятно, когда она закрыла глаза и её тотчас охватило ощущение, что она блуждает внутри самой себя — и теряется. Туман забвения — так она отныне его назвала — гнездился в ней самой, затопляя разум.

Душит моё сознание!

Хриплый, полный ужаса стон вырвался из пересохшего горла. Стон как выражение страшного понимания: она беспомощна и беззащитна не только телесно, но и душевно.

Она зажмурилась и попыталась вспомнить, но навстречу снова клубился лишь туман забвения. Она чувствовала себя как водитель, который в густой пелене сбрасывает скорость, потому что различает вокруг лишь намёки на предметы: красные огоньки впереди идущих машин, смутные тени по обочинам, которые могут оказаться чем угодно — деревьями, отбойниками, брошенными автомобилями. Что-то виднелось, но как ни напрягай глаза, как ни щурься — удавалось уловить лишь призрак, лишь догадку. Именно так было и на этой её мысленной дороге. Она знала: где-то в непроглядном чаду лежат воспоминания о том, кто она, и что она, и как она оказалась здесь — в таком состоянии: босая, в грубой хлопковой ночной рубашке, похищенная и заточённая в гостиничном номере. С болью, расходившейся лучами из какой-то точки тела, которую она пока не сумела определить.

И чем отчаяннее она пыталась вызволить свои воспоминания из непроницаемой пелены, тем дальше отступало от неё всё то, что определяло её как человека: имя, возраст, профессия, семейное положение, откуда она родом…

Я не знаю, кто я, где я и что я, — подумала она, и если бы не голос, что так приятно и успокаивающе доносился из телевизора, она, вероятно, утратила бы последний якорь в реальности и окончательно отдалась бы во власть открытого моря забвения.

«…мы прерываем текущую программу для прямого включения с пресс-конференции берлинской полиции».

В паузе, которую взял ведущий, она услышала скрежещущий звук — будто закрутили кран. В тот же миг стих шум воды, который, оказывается, шёл вовсе не из телевизора.

Она посмотрела налево, на дверь, за которой предполагала ванную комнату. Потом попыталась повернуть тело вслед за головой — и с криком сдалась.

Даже лёгкое движение вбок вызвало ударную волну слепящей, лихорадочной боли — она вспыхнула в паху и огненными языками метнулась вверх.

Чёрт возьми, я нашла очаг пожара.

Слева. Над бедром. Под рёберной дугой.

Не здесь ли занялось пламя, от которого дым застилал сознание, поднимаясь до самого мозга? Туман забвения?

Она опустила взгляд на себя. Увидела выпуклость под ночной рубашкой.

Что за чёрт?

По ощущениям — зияющая рана; бугор под тканью говорил о том, что на неё наложена повязка. А вот достаточной дозы обезболивающего ей, по всей видимости, не дали. Одно лишь усилие — снова лечь ровно на кровати — причинило адскую боль.

«Добрый день, дамы и господа, благодарю вас за то, что вы здесь собрались. Сразу оговорюсь: цель этой пресс-конференции — не посеять панику среди населения, однако мы считаем своим долгом предупредить общественность о Лутце Бланкентале. Известном также как „Хирург"».

Она приподняла голову и увидела на экране худощавого мужчину с осунувшимся лицом; под ним бежала строка: «Старший криминальный комиссар Филипп Стойя».

Так. Читать я умею. И нахожусь в раненом теле взрослой женщины, привязанной к гостиничной кровати, — подытожила она те немногие осколки, которые пока удалось узнать о себе самой.

«Вчера вечером Бланкенталь совершил дерзкий побег из тюремной клиники в районе Бух, Панков. Пятидесятисемилетний преступник отличается исключительной способностью к манипуляции и, следовательно, крайне опасен. Мы настоятельно просим: никто не должен пытаться задержать его самостоятельно. Если вы его увидите — не играйте в героев. Не подвергайте себя опасности, а немедленно звоните в полицию. Вот недавняя фотография Бланкенталя».

Она попыталась, цепляясь связанными руками за металл, подтянуться по спинке настолько, чтобы если не сесть, то хотя бы полулежать, опираясь на изголовье. Боль от нового движения была почти невыносимой — такое ощущение, будто когтистые пальцы впились в кожу там, где она предполагала пластырь, и принялись сдирать плоть, как обёрточную бумагу, голыми руками.

Но сознания она всё-таки не потеряла — и теперь лучше видела фотографию беглеца, которая, если не считать столбца биржевых котировок в правом углу экрана, занимала почти весь телевизор.

На снимке был виден лишь портрет, но даже его хватало, чтобы составить впечатление: мужчина небрежным жестом отбрасывает со лба седые, вьющиеся на затылке волосы. Если бы ей предложили описать разыскиваемого тремя словами — только по фотографии, — она выбрала бы: солидный, спортивный, самоуверенный.

Руководитель берлинского убойного отдела нашёл три совершенно противоположных определения — хотя и они начинались на ту же букву:

— Лутц Бланкенталь — серийный преступник, социопат и садист.

Прямая трансляция переключилась на общий план: конференц-стол на подиуме, зал, похожий на спортивный, — перед сценой сидели не менее двух дюжин журналистов.

— Не имея ни аттестата зрелости, не говоря уже о медицинском образовании, он сумел занять врачебные должности в нескольких больницах, в том числе — пост главного хирурга частной клиники в Потсдаме. Он обманул десятки экспертов, а главное — своих пациентов, которые доверили ему свои жизни и отчасти их лишились. Не совершайте ту же ошибку: не поддавайтесь его харизме и респектабельной внешности. За обаятельным фасадом скрывается садист высшей пробы. Бланкенталь испытывает возбуждение при виде вскрытых человеческих тел. Он не безобидный плут, присвоивший себе докторский титул и водивший за нос начальство. Бланкенталь вскрывает своих жертв ради удовольствия — порой без наркоза, — чтобы упиваться видом их внутренностей.

Она снова вскрикнула. На этот раз не от боли — хотя при последних словах следователя пульсирующее натяжение в ране ощущалось ещё сильнее. Её заставил содрогнуться испуг: дверь слева, за которой только что что-то стукнуло, распахнулась — и в комнату хлынул влажный тёплый воздух, пахнущий гелем для душа.

А вместе с ним — тень. Едва различимая в голубоватом свечении телевизора, из которого голос комиссара Стойя продолжал:

— Вчера Бланкенталь был доставлен в тюремную клинику с подозрением на инсульт, однако мы полагаем, что он симулировал симптомы и на самом деле совершенно здоров. В клинике ему удалось обезвредить охранников и лечащего врача. Он взломал шкафчик с медицинской одеждой и снова переоделся хирургом. Обстоятельства последовавшего побега я изложу отдельно. В любом случае этот побег — свидетельство его в буквальном смысле убийственного интеллекта.

И тогда она поняла, кто этот силуэт, что вместе с клубами влажного пара выплыл из ванной и теперь приближался к её кровати. Свежевымытый мужчина, на бёдрах — лишь обмотанная простыня. Его легко было бы представить на палубе океанской яхты, стой он сейчас перед ней не полуголый, а в парусной экипировке.

— К сожалению, я должен также сообщить вам, что «Хирург» во время побега ещё одну…

Мужчина убавил звук телевизора, оборвав полицейского на полуслове.

— Кто вы? — спросила она, хотя его имя только что звучало из телевизора снова и снова.

Голос у неё был хриплый, надломленный — полушёпот. Она почувствовала, как раздулись крылья носа, ощутила напряжение каждой мышцы. Дрожь.

Типичные сигналы страха, — машинально подумала она. — Эволюционно обусловленные — как и влажные ладони: с мокрыми руками первобытный человек лучше цеплялся за скалы и деревья во время бегства. Больше сцепления. Поэтому мы и сегодня смачиваем пальцы, прежде чем перевернуть страницу, — пояснил ей собственный внутренний голос.

А мужчина в комнате тем временем произнёс — громко и отчётливо:

— Меня зовут Лутц Бланкенталь. Рад, что вы наконец очнулись. — Он помолчал. — Что ж, можем приступать, фрау Хербст.

---

 

Отправить