Гонг.

Ханну затошнило, она проглотила подступившую желчь — снова затошнило, — затем почувствовала холодное дуновение. Ей почудилось, что пальцы смерти тянутся теперь и за ней, — хотя лишь окно было приоткрыто наполовину. Так что не давно и навсегда погасшая свеча, а ветер заставлял чашечки биться друг о друга в поющей чаше — как корабли на море крови.

Нет, пожалуйста. Нет. Папа!

Захлестнутая чувствами, она забыла о собственной боли.

Его, должно быть, столкнули с галереи.

Она хотела бежать к нему, но потрясение сковало её. Она оплакивала человека, которого любила всю жизнь и которого вспомнила лишь несколько секунд назад — и это горе буквально раздавило её, отняло возможность дышать, думать, действовать. Она ничего не чувствовала, ничего не видела и не слышала. Только переживала.

Поэтому поначалу она вообще не поняла, что говорил ей Бланкенталь. Лишь третье повторение вопроса вырвало её из оцепенения:

— Что вы наделали?

— Я? — Нижняя губа дрожала — знак одновременного страха и горя.

— Разумеется, вы.

Бланкенталь направил луч фонарика на что-то, плававшее в поющей чаше под головой её отца.

— Или на что это, по-вашему, похоже?

Она вырвалась из оцепенения. Нерешительно шагнула ближе.

Глаза расширились. Ханне стало ещё хуже. Потому что, Господи Боже.

Там была металлическая проволока.

Гитарная струна.

Она торчала из раны рядом с подбородком трупа, перегибалась через край чаши и заканчивалась маленьким отщеплённым кусочком дерева.

Покрытого ржаво-красным лаком — как инструмент, который Пауль так любил брать с собой в постель.

---

 

Отправить