Едва они вошли в прихожую, Бланкенталь снова закрыл за ними дверь. Их встретило уютное тепло — оно исходило от старого рёберного радиатора, висевшего на стене рядом с вешалкой. Пахло затхлым воздухом — возможно, из-за ботинок, стоявших прямо посреди прихожей.

Бланкенталь тихо открыл внутреннюю дверь в лестничную клетку.

Ханна думала — не закричать ли и не предупредить ли отца. Но что произойдёт, если он вырвется из сна от голоса дочери? Он непременно бросится ей на помощь — и прямиком в руки Бланкенталя.

Она знала — и это воспоминание тоже вернулось, — что у него нет мобильного. Единственный телефон стоял здесь внизу, в прихожей. Кричать «Вызови полицию!» — тоже бессмысленно.

— Что это? — прервал её мысли Бланкенталь шёпотом. Он приложил ладонь к уху.

— Что?

— Вы разве не слышите?

— Нет!

Хотя. Слышала.

Звук напоминал ещё один колокольчик — но куда мягче и гармоничнее, чем тот, что раскачивался снаружи на ветру. И тут она догадалась.

— Папа обожает поющие чаши, — сказала Ханна.

Его любимой была подлинная латунная чаша из Тибета. Она стояла в его кабинете на столике высотой до колена, прямо под книжной галереей, куда можно было подняться по небольшой винтовой лестнице. Когда отец наполнял чашу водой и зажигал свечу в её центре, несколько маленьких чашечек, плавающих внутри, начинали вращаться от тепла свечи. Ударяясь друг о друга, они издавали тихие, похожие на гонг звуки. Именно их они и слышали.

— Он ещё работает, — предположила Ханна: отец никогда не ложился спать, не убедившись, что свеча потушена.

— Где? — шёпотом спросил Бланкенталь.

Она провела его по коридору и остановилась перед нужной комнатой. Не перед бывшим терапевтическим кабинетом — тот был этажом ниже, — а перед библиотекой, в которой отец даже на пенсии с удовольствием погружался в специализированные книги.

Бланкенталь жестом велел Ханне молчать и прислушался к сумеречному полумраку, прежде чем осторожно нажать на ручку.

Ханна последовала за похитителем в кабинет, в котором ещё ребёнком стояла в восхищении перед огромными книжными стенами.

Тогда полки казались ей такими высокими, а отец таким сильным. С годами пропорции выровнялись, и теперь она знала, что старик был скорее невысокого роста — зато с непропорционально большими руками и глазами, которые смотрели на неё обычно с добродушием — даже когда в детстве она что-то ломала, в подростковом возрасте лгала или уже взрослой забывала о встрече. Сейчас, в эту секунду, взгляд, которым папа встречал её неожиданный визит, был совершенно другим. В нём не было тепла. Только боль, горе и ужас. Он смотрел на неё так, как смотрят на убийцу детей: без любви. Холодно.

«Как ты могла?» — читала Ханна в его зрачках.

«Почему?» — кричал этот взгляд. И: «Мне страшно!» Но прежде всего: «Это было так больно. Мне до сих пор так больно».

Всё это она могла прочесть — хотя никогда прежде не видела лицо отца под таким углом.

Потому что он сидел не за письменным столом, как она ожидала. А лежал мёртвый — в совершенно скрученной позе, с расколотой головой в наполненной кровью поющей чаше.

---

 

Отправить