Въезд на полуостров на юго-западе Потсдама производил на непосвящённых отпугивающее впечатление: казалось, что дорога ведёт мимо каменной арки прямо на территорию какого-то аристократического частного владения. Между тем Херманнсвердер был открыт для широкой публики. Расположенный на Хафеле, полуостров выдавался в Темплинское озеро и включал в себя, помимо прочего, отель, евангелическую гимназию, островную церковь, техникум, центр водного спорта и, разумеется, частные дома. Многие состоятельные люди обзавелись здесь одним из заветных участков у воды. В центре острова сохранились и более старые объекты — без вида на озеро и без роскошного ремонта. Дома, которым явно требовалась покраска ещё до объединения Германии. Как дом на Торновштрассе, в подъезд к которому Бланкенталь загнал внедорожник.

— Здесь живёт мой отец? — спросила Ханна. Никаких воспоминаний об этом месте у неё не было. Единственное слово, пришедшее на ум, — уныло — но, возможно, дело было лишь во времени суток и погоде. При солнечном свете сравнительно большое здание, похожее на виллу, вполне могло выглядеть приветливо. Сейчас оно казалось холодным, пустым и неуютным — несмотря на приятно изогнутую вальмовую крышу и огромные переплётные окна, смотревшиеся в кирпичной кладке как большие глаза.

— Это адрес из тетради.

Ханна надеялась, что запись устарела и отец переехал. И без того достаточно того, что она отдана на произвол Бланкенталя — незачем ещё втягивать в этот кошмар близкого человека. Если её похититель без зазрения совести похищал, вязал и мучил раненую женщину, страшно было и думать, на что он способен с пожилым, наверняка беззащитным мужчиной.

— Вы знаете, что я когда-то работал профайлером в полиции? — спросил он.

— Простите?

— Я предложил свои услуги Государственному уголовному ведомству в качестве криминального психолога с поддельными документами и удостоился чести консультировать их по некоторым делам. Так же, как вы в роли эксперта по мимической резонансии анализируете язык тела подозреваемых по заданию государства, я на местах преступлений проникал в душу преступников.

— Вы это серьёзно?

Он улыбнулся.

— Мне открывались самые секретные следственные материалы. Помните Убийцу-Календарь? — Бланкенталь хлопнул себя по лбу. — Глупый вопрос — вы же якобы ничего не помните.

Она помнила. О том, что несколько лет назад орудовал серийный преступник, проникавший в спальни жертв-женщин и рисовавший там кровью дату их гибели, — это ей было прекрасно известно. Хотя она и не знала, почему именно это мрачное воспоминание у неё сохранилось и чем закончилось дело.

— Именно я навёл следователей на мысль, что Убийца-Календарь ставит женщинам ультиматум. И что все даты совпадают с важными событиями в истории борьбы за права женщин — значит, преступник, по всей вероятности, считает себя феминистом. Как выяснилось, я попал в точку.

Он самодовольно кивнул.

— Ну, я вовремя остановился, прежде чем меня разоблачили. К тому же работа хирурга всегда приносила мне больше удовлетворения.

Господи. Мало того что Бланкенталь хотел отомстить ей за несправедливость, причинённую его матерью. Теперь он ещё воображал себя «профайлером», профессионально способным раскрыть её «дело». Под стать этому он звучал как пародия на телевизионного комиссара, когда произнёс:

— Я лишь задам вашему отцу несколько вопросов.

Он вышел из машины и открыл пассажирскую дверь. Ханна с трудом удержала равновесие при выходе — со связанными руками это было непросто.

Встав рядом с машиной на подъездной дорожке, она поёжилась.

С одной стороны, от морозящего мелкого дождя, бившего в лицо. С другой — от звуков, которые ветер доносил к ним от дома.

— Жутковато, — прокомментировал даже Бланкенталь ветряной колокольчик, висевший под деревянным навесом над лестницей, ведущей к входной двери. Металлические трубки раскачивались от ветра и дождя, складываясь в нечто похожее на жуткую, слегка атональную детскую песенку. В мрачных минорных тонах, гармонировавших и с погодой, и с тёмным домом перед ними.

— Он психиатр или психолог?

— Кто?

— Ваш отец!

Бланкенталь прошёл к охотничьему забору, отделявшему участок от узкого тротуара. Направил фонарик на табличку у садовой калитки.

— «Доктор Готфрид Голландер. Психотерапия», — прочёл он. — «Приём по предварительной записи».

Голландер! Имя на рецепте.

У Ханны было ощущение, что порыв ледяного ветра ударил её по щеке. Щека жгла, и с каждым вдохом ей становилось всё холоднее.

Отец выписал мне психотропные препараты? В тетради за контактными данными она написала только «Папа». Теперь она знала его имя. И знала, что он психиатр. Психологи рецепты выписывать не могут.

— Вот!

Бланкенталь вернулся к ней, снял свою дождевую куртку и набросил её Ханне на руки так, чтобы путы не были видны.

— Вы думаете, этого достаточно, чтобы рассеять его подозрения при виде дочери среди ночи с совершенно посторонним человеком без предупреждения?

— Если вы позволите говорить мне.

— И что же вы ему скажете?

— Подождите.

Она последовала за ним по нескольким ступенькам, ведущим к входной двери. Дерево под их весом обиженно заскрипело. Одновременно клич журавля пронёсся скорбным эхом над озером. Может быть, птица, может быть, дерево — а возможно, их сочетание с колокольчиком — зацепило в ней что-то, что чуть-чуть разредило туман забвения.

— Господи! — вырвалось у неё со всхлипом, и она в отчаянии вцепилась одновременно в перила и в Бланкенталя — тот смотрел на неё растерянно. Он не мог знать, что сейчас происходило внутри неё.

Я вспоминаю. Не всё. Не свои поступки — но своего ребёнка.

Пауль.

То, как в год он всегда прикрывал лицо руками, когда хотел, чтобы его искали в прятках. Как дул на каждую ложку с йогуртом, прежде чем отправить её в рот, — потому что видел, как родители дуют на горячий суп. Как горько плакал, когда эта глупая воспитательница не взяла его на парад с фонариками — только потому, что он со смехом назвал лучшего друга «тормозом», а дурёха решила, что это «идиот». И снова это булькающее, светлое детское хихиканье, когда она щекотала ему пупок. Все эти воспоминания нахлынули совершенно беспорядочно. Вместе с воспоминаниями о Кире и Рихарде: как они вместе ходили в кино и спорили о концовке фильма, как дружно горланили в машине дурацкую мелодию из Балльерманна, как ела с Рихардом мидии на Крите и сплетничали о гамбургской вдове, которая в тридцатиградусную жару торжественно шествовала к шведскому столу в меховом боа.

Помогите. Господи, помоги мне, потому что я вспоминаю. Хотя бы что-то.

Но значение этого «чего-то» было ужасным.

— Что с вами? — спросил Бланкенталь, явно не разбиравший в темноте хаос чувств, отражавшийся на её лице. Дыхания отвечать не было.

Его отняло у неё осознание того, что именно та семья, которую она помнила лишь несколько секунд, с очень большой вероятностью и вправду была уже мертва.

— Господи! — Она вскинула руки к лицу, уткнулась в дождевую куртку, всхлипывая, и пожелала вернуться в благодатное состояние неведения.

Но оставалась мысль о Пауле. Который, возможно, был ещё жив. Прятался где-то. Может быть, здесь?

Она попыталась думать о нём — но перед мысленным взором возник образ маленькой девочки. Сидящей в цокольном этаже этого дома. Перед кабинетом отца. Это была та самая сцена, которую она описала в газетной статье.

«Тогда тебе лучше не смотреть мне глубоко в глаза».

«Почему?»

«Потому что ты могла бы увидеть в них что-то бездонно злое».

«Ты разве сделала что-то плохое?»

«Ещё нет».

Вспомнилось не всё — но кое-что с абсурдной детальностью. Комары, которых летними ночами не брал ни «Аутан», ни густой сигарный дым отца. Она видела его перед собой — по морщине на каждый прожитый год, руки докрасна отдраенные после долгой работы в саду, его страсть на пенсии. Видела его в потёртых вельветовых брюках, давно уже заслуживших место в ящике для старой одежды, которые он тем не менее так охотно носил, когда во время «Футбольного обзора» закусывал свежим бутербродом с ливерной колбасой и солёным маслом, запивая бутылочным пивом. Всё это она внезапно вспомнила о своём добродушном, нередко обаятельном, порой упрямом с возрастом отце, которого навещала довольно часто — по меньшей мере раз в выходные. Нередко без звонка — она же знала, где лежит ключ.

Инстинктивно она проверила это воспоминание, потянувшись к колокольчику и сняв с одной из трубок запасной ключ, державшийся на магните.

Лишь когда Бланкенталь сказал «Хорошая идея», она поняла, что натворила.

— Так мы сможем застать вашего дорогого папу врасплох, прежде чем ему придут в голову глупые мысли, не правда ли?

---

 

Отправить