— О Господи! — выдавила она почти беззвучно. Невидимые руки сжимали горло, почти не оставляя воздуха. Никто не обращал на неё внимания — ни воспитательницы, ни Пауль, ни вооружённый захватчик.

— Кто из вас наговорил эту ложь?! — выкрикнул он куда-то в пространство комнаты.

Ханне казалось, что поток мыслей вот-вот разорвёт ей голову изнутри.

Я его знаю. Только что видела.

Лицо Вольфа — «можете звать меня Волле» — исказилось до неузнаваемости и не имело уже ничего общего с улыбчивой фотографией из резюме, которую Ханна буквально минуту назад разглядывала на доске объявлений.

---

Интернет-издания напишут об этом уже через несколько часов; газетам понадобится время до следующего утра. О том, как «детсадовский убийца» ворвался с оружием в детский сад и учинил настоящую бойню.

«Кто боится злого Волле?» — не постесняется вынести в заголовок какой-нибудь редактор.

Вольф «Волле» Шлагманн был обвинён одним из детей — так и не удастся выяснить, каким именно, — в том, что, подталкивая на качелях, позволил себе непристойные прикосновения. Это случилось несколькими днями раньше. Руководство детского сада отстранило практиканта до выяснения обстоятельств и — по несчастливому стечению обстоятельств — не только забыло снять его анкету с доски объявлений, но ещё и оставило голосовое сообщение на автоответчике. Его прослушала глубоко беременная жена Волле. Поскольку в семье и без того назревал разлад, появился ещё один повод вышвырнуть будущего отца из совместной квартиры. Попутно она разнесла историю среди подруг, и та молниеносно разлетелась по педагогическому колледжу, где Волле проходил обучение. Брошенный и оклеветанный, он считал, что с ним покончено — и в личной жизни, и в профессиональной. Приближался ли он в действительности к ребёнку с непристойными намерениями, так никогда и не выяснилось. Но то, что человек со столь неудержимой склонностью к вспышкам агрессии не должен впредь и близко подходить к детям, не вызывало ни малейших сомнений. В нём таилась болезненная жестокость, а ярость делала его слепым и неразборчивым. Самира и Пауль не были заранее выбранными заложниками. Им просто не повезло: они первыми попались ему на пути.

Пауль.

Он смотрел в сторону Ханны, но словно сквозь неё. Как оглушённый. Она помахала ему, покачала головой — осторожно, едва заметно: меньше всего на свете ей хотелось привлечь внимание захватчика.

Хорошо. Он меня видит.

Ханна переключилась в режим безмолвного общения. Её лучшая подруга Тельда однажды сказала, что это сродни телепатии — то, как Ханна умела разговаривать с близкими людьми, не задействуя голосовых связок. Правда, для этого требовался и чуткий собеседник — такой, как Пауль, с которым она упражнялась снова и снова с тех самых пор, как он начал интересоваться маминой профессией.

«Я тебя защищу!» — просигналила она, дважды крепко зажмурившись и открыв глаза лишь через секунду.

---

— Мам, а чем ты вообще занимаешься на работе? — спросил Пауль примерно год назад, впервые, и она ответила:

— Я читаю по лицам.

Он вытянул вперёд свой конопатый нос и с лукавой ухмылкой поинтересовался:

— И? Что ты читаешь в моём?

— Радость, любопытство… и то, что в твоей комнате опять разгром!

Паулю тогда только исполнилось четыре, но он уже хотел знать подробности. И она объяснила. Что она — эксперт по мимическому резонансу и замечает мельчайшие изменения в лицевых мышцах. Движения губ и подбородка, глаз и носа, бровей и лба. Микровыражения, которые невозможно контролировать даже при долгих тренировках и которые мелькают быстрее, чем взмах ресниц.

— Так ты узнаёшь, когда кто-то врёт?

— Или когда боится, чувствует отвращение, радость или печаль.

---

Или беспомощность, сплетённую с готовностью к нападению. Как у Волле — прямо сейчас. По его лицу она читала: он верит, что терять ему больше нечего. Такие — самые опасные.

---

— Мимирозовый танец? — переспросил тогда Пауль. — И зачем нужна эта ерунда?

Он захихикал, когда она ткнула ему пальцем через футболку прямо в пупок и обозвала «маленьким нахалом». Она проделывала это слишком часто — просто потому, что его фырканье было невыносимо милым, всё ещё похожим на младенческое бульканье — звонкое и писклявое.

— Я работаю в том числе на полицию и суды. Иногда они не уверены, действительно ли человек виновен. Тогда я присутствую на допросе и слежу, совпадает ли выражение его лица с тем, что он говорит или делает.

---

С Волле сомнений не было. У него всё совпадало.

Вздёрнутые внутренние уголки бровей — беспомощность. Пронзительный взгляд — ярость. Он стоял на самом краю. На грани того, чтобы оборвать сразу несколько жизней. Вопрос лишь в том — чью первой.

Пауля или Самиры?

Нужно было действовать. Немедленно.

— Эй! — крикнула Ханна, и наконец её заметили. Захватчик мельком глянул в её сторону; взгляд Пауля задержался на ней дольше.

Хорошо, хорошо, именно так.

— Вспомни то, чему я тебя учила! — беззвучно проговорила она одними губами и приложила указательный палец к виску. — Вспомни!

Пауль тяжело дышал, но кивнул. Прочёл в её глазах то, что она хотела ему сказать.

Рихард считал, что рано, но, по её убеждению, с развитием эмпатии у детей невозможно начать слишком рано. Изучение мимики, в сущности, и было именно этим — умением считывать чувства другого человека без единого произнесённого слова. И как Рихард научил Пауля кататься на велосипеде и фотографировать, так Ханна познакомила его с азами языка тела.

Что мы с тобой отрабатывали?

Пауль снова кивнул. Он понял. Прочитал это в её взгляде. Ханна мысленно возблагодарила Бога за то, что начала оттачивать его чутьё так рано.

Она указала на свои глаза, потом на Волле.

Да, именно. Смотри на него! Не отводи взгляд! Ищи зрительный контакт!

Урок первый: искренность. Выдерживать взгляд.

Главное, что, по её глубокому убеждению, продвигало человека в жизни дальше всего, — это правда. А правду в людях распознают не по словам — по мимике.

— Ничто не выглядит искреннее, чем способность выдержать чужой взгляд и при этом открыто показать свои чувства, — учила она Пауля.

Во время разговора с другом, позже — в беседе с учительницей, а когда-нибудь, когда придёт время, — на первом свидании. Обо всех этих ситуациях Ханна думала, обучая Пауля. Но не о борьбе за выживание в детском саду.

Да, именно так. Молодец.

Её сердце колотилось в грудной клетке, как кулак в запертую дверь, когда она увидела, что Пауль потянул мужчину за рукав рубашки.

— Эй?

Волле опустил взгляд на её сына. Дуло пистолета теперь смотрело ему точно между глаз. И всё же Пауль не допустил ни единой ошибки. Ему удалось то, на что Самира была не способна. Её глаза утопали в слезах, тело сотрясалось от рыданий. Дилетант, столь же ослеплённый яростью, как Волле, мог истолковать это не просто как смертельный ужас и беспомощность, но и как признак вины. Мимика Пауля, напротив, делала его похожим на ангела. Печальным, испуганным — но честным. И поскольку мальчику удалось выдержать гипнотически-пронзительный взгляд отчаявшегося, готового на всё мужчины, тот принял решение. Не осознанное — скорее интуитивное. Воспитатель поверил Паулю, когда тот сказал:

— Я ничего не делал, Волле.

---

Смирилась ли я с её гибелью? Допустила ли сознательно? — спрашивала себя Ханна ещё долгие годы спустя, возвращаясь мыслями к тому дню. Произвела ли она осознанную сортировку — с помощью всего, что знала о мимике, заставила своего ребёнка выглядеть невиновнее другого? Чтобы чаша миновала Пауля и пуля полетела не в его голову, а в голову Самиры?

Потому что с этой секунды вся ярость Волле обрушилась именно на девочку. Он выпустил Пауля, но тот не побежал, хотя Ханна манила его к себе. Потом закричала, подзывая. Но сын остался стоять. Теперь он смотрел уже не в глаза захватчику, а на его пистолет, ствол которого после короткого поворота упёрся Самире в висок.

Ханна не услышала, как сработал спусковой крючок. Не услышала и выстрела. И всё же по виниловому полу вдруг расползлось кровавое пятно.

---

Всё это прояснится позже. Как и то, откуда взялся перочинный нож, который Пауль ни в коем случае не должен был брать из ящика письменного стола Рихарда, а тем более приносить в детский сад.

— Я хотел с Мареком строгать деревяшки, — скажет Пауль потом на допросе.

Вместо этого он воспользовался первым мгновением, когда Волле перестал обращать на него внимание, и вонзил лезвие ему в бедро. Спас жизнь Самиры в последнюю секунду — она уже была дома, в безопасности, а врачи клиники «Вирхов» всё ещё боролись за жизнь воспитателя.

Виниловое покрытие в детском саду легко отмывалось. Уже на следующее утро ничто не напоминало о психически больном преступнике, едва не застрелившем ребёнка.

Кровь текла теперь только в воспоминаниях Ханны.

Страшные картины постепенно блёкли. Но прошло ещё семь лет, прежде чем они перестали преследовать её во сне.

Да и то лишь потому, что их вытеснили образы куда более чудовищного кошмара, разыгравшегося в ночь с двенадцатого на тринадцатое октября в доме семьи Хербст.

---

 

Отправить