Симона Матар.

 

— Вы говорили двести, — солгал тщедушный тип, от которого пахло так, словно его последняя смена затянулась на несколько лишних часов и была полна тяжёлых случаев.

Симона дышала ртом, но в безоконной подсобке это мало помогало. Каморка была забита уборочным инвентарём, чистящими средствами и бельевыми корзинами. Нигде нельзя было нормально отойти в сторону. Симона стояла так близко к смердящему ассистенту анестезиолога, что могла разглядеть волокна краски для волос, которой он пытался скрыть редеющую шевелюру. Коричневые хлопковые волокна из баллончика оседали не только на проплешинах, но и на плечах голубого халата с короткими рукавами.

— Сто пятьдесят евро! — запротестовала она, делая вид, что хочет протиснуться мимо проходимца и выйти из подсобки.

Блеф.

Ей нужна была эта сделка.

— Погоди! — скомандовал мужчина, известный в определённых кругах под прозвищем «Таблетка» — потому что мог достать из больничной аптеки что угодно.

Она стряхнула руку, которой он держал её рюкзак — торопливо собранный совсем недавно. Было уже поздно: официальное время посещений, как и обход, давно закончились, медсёстры и санитары ушли на первый перерыв перед ночной суматохой. В коридорах, по которым она пробралась сюда, никто ей не встретился.

— Это для себя берёшь, или… — спросил «Таблетка».

— Или — тебя не касается, — прошипела Симона.

Он вытащил из внутреннего кармана халата шприц и две ампулы.

— Я просто говорю — этим можно целую роту отправить на тот свет. Хорошая вещь.

— А ты получишь хорошие сто пятьдесят евро.

— Ладно, сто пятьдесят, — согласился он. — Если отсосёшь мне за это.

Серьёзно?

Она не могла поверить, что это больше чем плохая шутка, но глаза у мерзавца остекленели, и он действительно похотливо схватил себя за пах.

Это надо же. Мне тридцать семь лет, и выгляжу я почти вдвое старше. После последней химии мне нужно вдвое больше камуфлирующего спрея для волос, чем этому типу, а больничный запах никакими духами уже не перебить. Ну, каждый сам по себе…

— Хорошо, — согласилась Симона и опустилась на колени.

— Погоди, это правда? — Ухмылка мерзавца стала шире, пока он спускал штаны. Она мгновенно застыла, когда он почувствовал иглу. Раньше она отсоединила капельницу, но пластырь с катетером оставила на руке. Теперь игла от капельницы была не в вене на кисти, а в куда более чувствительном месте. Прямо в уретре стремительно обмякающего члена.

— Ну надо же, — насмешливо сказала Симона. — Резко поскромнел.

— Шлюха, ты…

— Тс-тс-тс. Лучше не двигаться, — предупредила она. — Вот! — Она вздёрнула плечами, заставив рюкзак на спине покачнуться. — Положи вещи в наружные карманы.

— Ты рехнулась, — прохрипел он, убрав шприцы и ампулы в карманы.

Она с ним согласилась.

— Главное — мне уже нечего терять. Мне не нужно ждать никакой небесной кармы, которая всё расставит по местам. Как видишь, я предпочитаю брать дела в свои руки при жизни.

— Сумасшедшая психопатка, шлюха…

Она покачала головой, глядя на него снизу вверх.

— Ты думаешь, разумно кусать руку, которая тебя сжимает?

Она вдвинула иглу глубже.

— Нет, да. Ладно. Бери эту дрянь, деньги не надо.

— Вот так лучше.

Она сжала другой рукой яички так крепко, как только могла — и «Таблетка», задыхаясь, рухнул на колени, перекатился на бок и остался лежать рядом с ней в скрюченной позе.

Прости меня, — подумала она. Разумеется, она просила прощения не у этого отброса. А у Фадила. У своего любимого мужа. Он чтил закон и порядок. Фадил не понял бы её поступка.

— Знаешь, что всегда говорила моя мать? — спросила она хрипящего ассистента анестезиолога.

«Таблетка» только стонал.

— Мы, женщины, даём жизнь. Только мы вправе её и забирать.

С этими словами она набрала в шприц первую из двух смертоносных ампул, которые он только что положил в её сумку.

— Это моё кредо на последних метрах моей жизни. И этой ночью я ему следую.

---

 

Отправить