Фадил Матар.

 

— Ты не можешь остановиться, правда? Даже сейчас не получается.

Её голос звучал понимающе, несмотря на боль. Но это было трезвое понимание — Фадил осознавал это.

Симона смиренно принимала свою судьбу: её муж имел любовницу, от которой никогда в жизни не избавится.

— Мне жаль, — твёрдо сказал Фадил — в стотысячный раз за годы их брака. Она даже не пожала плечами. Единственным утешением для его жены, пожалуй, могло служить то, что соперница была не из плоти и крови — хотя эту форму неверности ей, быть может, было бы даже легче переносить. Потому что человек когда-нибудь засыпал и хотя бы тогда давал покой. Работа Фадила Матара — никогда. Даже сейчас, когда Симона так нуждалась в нём.

Он с чувством вины убрал телефон в карман.

— Это была Ханна? — спросила она с больничной кровати, которую он в начале посещения придвинул к окну так, чтобы она могла смотреть прямо в кроны лип в клиническом парке. Это было несколько часов назад. Теперь давно стемнело, и деревья, местами уже облетевшие, исчезли — их желто-красные листья громоздились небольшими кучами на тротуарах.

Фадил кивнул.

— Она мне звонила. — Уже второй раз.

— Ты знаешь, где она?

— Нет. И я не уверен, знает ли она сама. Казалась растерянной.

Его жена облизала пересохшие губы — это побудило его подать ей гигиеническую помаду с тумбочки.

Она слабо отмахнулась.

— Ты веришь, что она это на самом деле сделала? Все эти убийства?

— Скажи ты мне! — потребовал Фадил. — Ты тоже её знаешь.

Он дважды приглашал Ханну на ужин с начала их совместной работы над делом Рыбака. Он хорошо помнил, как беспокоилась жена перед первой встречей — оказаться под постоянным наблюдением эксперта по мимической резонансии.

— А вдруг она мне не понравится? Она это прочитает с моих бровей.

В итоге вечер оказался чудесным — впервые за долгое время Симона смогла не думать о своей болезни. А когда они обнаружили, что какое-то время состояли в одном теннисном клубе и ни разу там не пересекались, темы для разговора об общих знакомых и вовсе не иссякали.

И всё же жена, похоже, склонна была верить признанию Ханны.

— В последний раз она выглядела напряжённой и измотанной.

— Если это признаки убийцы, мне придётся превентивно посадить полгорода.

— Значит, ты не веришь, что она убила свою семью?

— Нет, ни в коем случае.

— Что делает тебя таким уверенным?

— Это не вяжется с ней. Я её знаю. Ты видела её дважды. Я провёл с ней последние полтора года почти каждый день.

Симоне удалось улыбнуться. Добродушно, понимающе. И грустно.

— Со мной тоже.

— И что?

— И всё равно ты понятия не имеешь, что я на самом деле думаю.

— Как ты можешь такое говорить?

Она закатила усталые серо-зелёные глаза, в которых он когда-то так любил видеть своё отражение. Теперь она не подпускала его близко, боясь, что дурной запах изо рта отпугнёт его ещё больше, чем изнурённый вид. На мгновение он узнал в них то же выражение, что и семнадцать лет назад — когда во время поездки в Иорданию, у древних руин Петры, делал ей предложение и боялся, что она крутит пальцем у виска, считая его идею совместного будущего просто абсурдной. В каком-то смысле так и было. По крайней мере, внешне он — курсант полиции из беднейшей ливанской семьи — и она — избалованное дитя миллионера, западноберлинского строительного магната — никогда не подходили друг другу. У неё были деньги, жизненный опыт и манеры, необходимые для парадных ужинов, балов и вечеров в Филармонии. Он был грубоватым, практичным иммигрантским парнем из Нойкёльна, которому отец Симоны, скрепя сердце, может, и доверил бы какую-нибудь вспомогательную должность на стройке — но никак не единственную дочь. В итоге она сказала «да» — и приняла разрыв с семьёй как неизбежность.

— Ну давай проверим, Фадил. Боюсь ли я смерти?

Он взял её за руку.

— Ты не умрёшь. Операция пройдёт хорошо.

— Не смеши меня.

Она посмотрела на прикроватный столик, где громоздились лекарства, которые нельзя было вводить внутривенно.

— Иногда я ненавижу то, что мы завели ребёнка.

— Почему ты так говоришь?

Он искал зрительного контакта, но она уклонялась.

— Разве не парадокс? В интернете озабоченные родители возмущаются, когда другие публикуют фотографии своих детей. «Как можно так выставлять детей напоказ? Это нарушает их личные права!» Особенно яростный шторм разгорается из-за фото младенцев — они же не могут сами решать, хотят этого или нет.

— Не понимаю, к чему ты клонишь, дорогая.

— Ну вот, публикация фото без согласия вызывает всеобщее возмущение. Но мы произвели на свет Дамлу.

— И?

— Не спросив её сначала, хочет ли она вообще родиться. Это ведь куда более серьёзное вмешательство.

Фадил попытался засмеяться — получилось без энтузиазма. Лишь мысль о том, что их трёхлетняя дочь спокойно и мирно спит дома под присмотром няни и ничего не подозревает о тёмных мыслях матери, немного облегчала ему сердце.

— Не изучай ты юриспруденцию — в жизни бы не пришла к такой абсурдной аргументации, — сказал он с натянутой улыбкой.

Она пожала плечами.

— Не такая уж и абсурдная, по-моему. В Индии один мужчина подал на родителей в суд за то, что они произвели его на свет. Его никто не спрашивал — они просто решили. И теперь ему приходится жить со всеми ужасами земли. С голодающими детьми, климатической катастрофой, войнами, принудительной проституцией и современным рабством…

— Тебе не стоит думать о подобном.

— А о чём тогда? О матери, которая во время второго локдауна привязала ребёнка к письменному столу и поливала из шланга, пока он делал домашние задания? Это же твоё дело было!

Он кивнул. Да, именно так. У ребёнка оставалась свободной только одна рука, чтобы решать задачи по математике. Этой рукой мальчику удалось набрать 110. Фадил слышал немало чудовищных историй за годы работы, богатой чудовищными историями. Эту превзошло только одно обстоятельство: мать была учительницей немецкого языка.

— Или мне думать о мужчине, который со своей бабушкой в коме…

— Хватит, Симона, — резко оборвал он её. — Жизнь достойна того, чтобы её прожить. Ты перенесёшь операцию и химиотерапию и снова найдёшь в ней радость.

Даже в его собственных ушах это звучало пусто и бессодержательно. Зато рингтон снова ожившего телефона был сущей симфонией.

— Участок? — спросила она. За долгие годы она научилась различать рингтоны, которые он установил для разных звонящих.

Он кивнул.

Симона вздохнула.

— Иди. Иди в свою такую достойную жизнь. Мне нужно отдохнуть и поспать. А завтра утром вернёшься и, может, скажешь мне, нашёл ли ты женщину, которая зарезала свою семью…

Они поцеловались — как всегда, прощаясь. За все годы брака, даже в самых жарких ссорах, они никогда не расставались без жеста привязанности и нежности.

Симона подождала ещё немного — чтобы убедиться, что муж действительно ушёл и больше не может слышать её сквозь закрытую дверь.

Затем с помощью стационарного аппарата на тумбочке набрала номер, о котором Фадил ничего не знал. Не должен был знать.

— Мы можем встретиться через полчаса, — сказала она человеку на другом конце провода — которого терпеть не могла, но который был ей позарез нужен, чтобы наконец довести до конца то, что она планировала уже несколько месяцев.

— Нет, муж ни о чём не догадывается. Он отвлечён. И да, деньги у меня есть. Можете приступать.

---

 

Отправить