Буржуазно.

Первое слово, пришедшее ей в голову, когда она проезжала мимо дома номер 119. Частный дом в ряду таких же частных домов. Не самый дешёвый — новостройка, довольно современная по дизайну, с антрацитовыми рамами окон, белой штукатуркой и пологой двускатной крышей. Но и не такой дорогой и изысканный, как почтенные виллы в Лихтерфельде-Вест, которые она видела по обеим сторонам Дракештрассе по дороге сюда.

Я здесь живу?

Нет. Я здесь жила? — тут же поправил себя её вопрос — так быстро и непроизвольно, словно в разуме была встроена немедленно включающаяся система автокоррекции мыслей.

Новостройка заметно выделялась на фоне соседних домов, выглядевших постарше и нуждавшихся в ремонте. Но исходила ли от неё особая аура семейного жилища — та, что каждый член семьи чувствует ещё у калитки?

Это мой дом?

Ханна не могла ни уверенно исключить это, ни подтвердить — хотя вынуждена была признать, что район кажется ей знакомым. Он пролегал на её почти часовом пути от северной окраины до почти самой южной точки Берлина.

Она остановилась примерно в ста метрах от дома, там где улица расширялась перед лесным массивом, образуя небольшую парковку.

В зеркало заднего вида она видела дом номер 119 — насколько позволяло расстояние, ведь за окнами кубического здания с плоской крышей царила кромешная темнота. Лишь один уличный фонарь давал слабую подсветку фасаду.

Заброшен. Пуст.

И всё же… у неё было ощущение, что она уже бывала здесь.

Но что это меняло?

Нечто похожее Ханна ощущала несколько раз по дороге сюда. Некоторые берлинские достопримечательности она могла бы назвать по имени — например, телебашню и похожий на космический корабль Международный конгресс-центр, который она миновала незадолго до Халензе. Но ни одно из них не пробудило конкретного воспоминания. Даже голос в автомобильном радио — когда диктор новостей, намеревавшийся в конце часа лаконично информировать Берлин и Бранденбург, начал выпуск с описания внешности разыскиваемых Ханны Херст и Лутца Бланкенталя.

Она тут же выключила радио.

От страха. Перед собой.

Ханна опустила боковое стекло и заглушила двигатель. Прохладный ночной воздух охладил мокрый от пота лоб — реакция организма на боль, разливавшуюся от боковой полости живота, давно превратившуюся в сплошной пожар, уже ставшая постоянной реакцией борьбы и бегства.

Если я сейчас закрою глаза, я засну от изнеможения.

Ханна открыла дверь водителя, предварительно выключив внутреннее освещение, чтобы не сидеть как на витрине перед любопытными соседями. Она вытянула левую ногу из машины, устраиваясь поудобнее, и впервые принялась осматривать рану. Для этого она сдвинула ночную рубашку через паховую складку выше повязки, которая в свете уличного фонаря выглядела как грязная тряпка. Осторожно она отстегнула застёжку, фиксировавшую повязку, приподняла её и дышала всё тяжелее по мере того, как отдирала ржаво-красный, давно уже не мягкий тампон от кожи. Под ним обнаружился шрам, некогда, должно быть, профессионально стянутый скобками, а теперь выглядевший как работа студента-практиканта.

Ханна видела, как её плоть вздымается волнами, и, разумеется, кровь, тонкими струйками заполнявшую углубления между сходящимися краями кожи.

И эту рану я якобы нанесла себе сама?

В отчаянии от недостойного жизни мира, из-за которого я убила свою семью?

О том, что у неё по меньшей мере был один ребёнок, свидетельствовал ещё один, давно зажившей шрам от кесарева сечения — прямо над резинкой трусов.

Пауль?

Ничего из этого не имело смысла. Статистически женщины склонны к более «мягким» способам суицида, и Ханна чувствовала, что она не исключение из этого правила. Если вообще, она скорее думала бы о таблетках. Одна мысль о том, чтобы вскрыть вены в ванне, вызывала у неё дрожь. А харакири?

Никогда.

Она открыла подлокотник-бардачок и нашла там пачку бумажных платков — все сразу она прижала к шву, прежде чем снова зафиксировала повязку. Затем сделала глоток из бутылки колы, которую хозяйка машины, должно быть, поставила в подстаканник совсем недавно — не зная, что в этой жизни уже не успеет её допить.

Ханна ждала, пока не перестала задыхаться от боли, затем завела мотор и поехала дальше. Один раз объехала квартал — с намерением проехать мимо дома (моего дома?) во второй раз. Просто чтобы убедиться, что она не пропустила ни одного полицейского или патрульной машины, охраняющей место преступления.

Если оно вообще таковым является.

Уже сворачивая в параллельную улицу, она придумала кое-что другое и остановилась.

Верно. Это может сработать.

Согласно экрану навигатора, она стояла в нужном месте.

Ханна вышла из машины, подавила кашель — из страха ещё сильнее разойтись шву. Затем прошла по гравийному подъезду одного из угловых участков, камешки которого болезненно впивались в голые подошвы, как кубики лего. Дорожка была оборудована низкими уличными фонарями на уровне щиколотки, которые, к её облегчению, судя по всему, не реагировали на движение. Она могла идти в буквальном смысле беспрепятственно во тьме — сначала мимо переднего дома, затем мимо одноэтажного коттеджа в глубине участка, через лужайку заднего сада — до покосившегося забора-рогатки высотой до бедра, который, если навигатор не врал, граничил с участком дома номер 119 по Эгесторффштрассе.

Ханна была уверена, что до ранения забор не представлял бы для неё никакого труда — она бы, пожалуй, вообще перепрыгнула его. Теперь ей пришлось сначала сделать паузу и ухватиться за верхние колья, прежде чем решиться медленно перенести ногу за ногой.

Она на мгновение замерла, прислушиваясь к себе — чувствует ли она что-нибудь. Что-нибудь, что дало бы ей знак, что она находится в саду того дома, где, согласно её собственному признанию, жила и убивала.

Но ничего. После гравия и грубой лужайки короткостриженый газон приятно пружинил под ногами. Сад — насколько можно было разглядеть в свете, падавшем с соседнего участка, — был куда ухоженнее того, через который ей только что пришлось пробираться. Чёткие линии, подстриженная трава, прочные ящики для подушек лаунж-мебели на вымощенной террасе.

Ханна обошла — и это кольнуло её — вкопанный в газон батут.

Для детей?

«Трамплитом» — мелькнуло в голове. Было ли это воспоминанием? О детски-трогательном названии спортивного снаряда, которое она так часто слышала от собственных детей, что оно вошло в её взрослую речь?

Её путь временно завершился у внушительной застеклённой веранды, вся передняя стена которой, казалось, состояла из одной раздвижной стеклянной двери.

И что теперь?

Она понятия не имела, как проникнуть внутрь без применения силы — туда, где надеялась найти свои воспоминания.

Или боялась найти.

У неё не было ни малейшей подсказки — под каким камнем, на каком выступе, в каком горшке или каком другом тайнике мог бы лежать запасной ключ.

Что является хорошим знаком, — подумала она с надеждой. Может, я не помню потому, что здесь нечего вспоминать.

Ханна пошла направо, где к веранде примыкала одноэтажная кирпичная пристройка.

И испуганно застонала.

Она едва не вскрикнула, увидев блестящие глаза.

---

 

Отправить