13

Скажите Джорджу Карлину до свидания

Когда Бренда вернулась после реабилитации, я тоже отчасти сумел взять себя в руки. Периоды просветления удлинились, да и хотелось мне все меньше. Накрывало меня реже, и такие периоды становились короче. Все как-то налаживалось. Тяга к наркотикам, по-моему, отступала. Во всяком случае, кокаина резко поубавилось. В марихуане я большой беды не видел. А пиво мне нужно было для работы – так я лучше соображал. Но улучшения даже по одному пункту из трех – уже неплохо.

Бренда не говорила мне: «Ты должен завязать с наркотиками». Об этом речь не шла. Она не пыталась меня исправлять. Но я понимал: если Бренда вернется к нормальной жизни, я не смогу являться домой под кайфом и вести себя как идиот. Ну и плюс, прекратив употреблять, она оставила меня без партнера, без друга по наркоиграм.

Правда, иногда, когда я уезжал на выходные и мне удавалось чем-то разжиться (так, по мелочи), я сам себе устраивал скромную вечеринку. Но домой возвращался, только уже придя в норму. Мне казалось, я контролирую ситуацию, и я надеялся, что дальше будет только лучше. А вот в моих записях того времени зияли огромные пробелы. Мистер Анал из своего долгого загула еще не вышел. На том этапе мне приходилось постоянно уговаривать себя, что наркотиков в моей жизни стало реально меньше. Но я сам не очень в это верил. Честно говоря, время было беспросветное.

Что я понимал четко: во второй половине 70-х у меня словно выбили почву из-под ног. Это было время экспериментов, попыток создать задел на будущее, как правило, с нулевым результатом. Запас прочности у меня еще имелся: мой пятый альбом «Толедский цветочный горшок» вышел в 1974 году и тоже стал золотым, но для этого ему понадобилось гораздо больше времени, чем предыдущим трем пластинкам. Как нетрудно догадаться, главной темой снова стали наркотики (да и название отсылало к странному сорту травы, который мне как-то предложили).

Об отклонениях в поведении малыши – от нуля до пяти – впервые узнают из детских песенок. Я как-то задумался над этими невинными стишками – там же целое сборище наркоманов, и каждый на чем-то сидит. Озарило меня однажды ночью, когда в памяти всплыло слово «Белоснежка».

Белоснежка, подумал я. Белый снег, правильно? Интересно, что это – героин или кокаин? Хотя герыч вряд ли, слишком много у нее работы по дому, где толкутся семь этих мелких дьяволят. Скорее всего, что-то для тонуса, после чего тянет отдраить гараж.

Каждый из семи гномов совершал свой трип. Весельчак в основном сидел на траве, иногда немного гашиша – должен же и у него быть праздник. Соня предпочитал таблетки. Ворчун явно злоупотреблял «скоростью». У Чихуна крыша поехала от кокаина. Умник был поставщиком. Простак пробовал все. Ему подходило все, что можно сунуть в рот. Всегда с вытянутой рукой и приподнятой ножкой. Ну и тот, о котором мы всегда забываем, – Скромник. Скромник обходился без наркотиков, ему хватало и собственной паранойи.

 

Старый дедушка Коль

Был веселый король.

Громко крикнул он свите своей:

– Эй, налейте нам кубки,

Да набейте нам трубки…

 

Ну кто не знает про старого дедушку Коля!

Гензель и Гретель увидели в лесу пряничный домик минут через сорок пять после того, как нашли грибы: «Да… Я ТОЖЕ ЕГО ВИЖУ…»

 

Джеки-дружок

Сел в уголок,

Сунул в пирог свой пальчик.

Изюминку съел

 

И громко пропел:

 

«Какой я хороший мальчик!»

У Мэри был гашишик… ой, нет, у Мэри был барашек,

Он снега был белей,

куда бы Мэри ни пошла —

Гашишик был при ней… нет, барашек шел за ней.

 

Моим менеджером стал Монте Кей, который работал в «Литтл Дэвид рекордз» и продюсировал все мои золотые альбомы. Предлагая ему пойти ко мне менеджером, а заодно и режиссером звукозаписи, я спросил, нет ли тут конфликта интересов. С минуту он смотрел мне прямо в глаза и ответил: «Нет». На том и порешили.

Монте отдавал себе отчет, что этот «вау-новенький-с-классными-альбомами» свой пик уже прошел. Нужно было что-то искать, пробовать что-то новое. Чем-то новым оказалось «Вечернее шоу», в которое я вернулся в 1975 году. Понимаю, звучит странно, учитывая мое недавнее прошлое. Но других перспектив я не видел и вернулся к Джонни Карсону. Пришлось. Да еще и в шелковой рубашке с длинными широкими рукавами, как модно было в 70-е. Я тогда подумал: «Надо одеться поприличнее». Шутка удалась. Выглядел я ужасно. (Я плохо разбираюсь в одежде.) Для завершения обновленного имиджа я постригся.

У Карсона я стал появляться довольно часто, гораздо чаще, чем в 1960-е. Вскоре мне предложили провести шоу. (Они называли это «приглашенный ведущий», термин, которого я никогда не понимал. Каким хреном можно быть и приглашенным участником, и ведущим?)

Вел я программу часто, потом очень часто. В одном из циклов, состоявших из двенадцати шоу, восемь программ я провел сам, а в четырех снимался как гость. Для сравнения, если подсчитать все мои появления в «Вечернем шоу» в 60-е, то едва наберется двузначное число. А позднее, в 80-е, я участвовал в шоу гораздо реже, хоть и регулярно. Именно на описываемый период пришлась львиная доля тех 130 эфиров «Вечернего шоу», которые отмечены моим присутствием. Я воспринимал их как спасательный круг, как замену альбомам, когда я перестану их выпускать.

В 1975 году «Литтл Дэвид рекордз» выпустили мой пятый диск. Оглядываясь назад, понимаю, что с названием «FM & AM» все было предельно ясно, эффектно звучал «Классный шут», равно как и «Профессия – фигляр». Туманный «Толедский цветочный горшок» все-таки привлекал внимание, отсылая к контркультуре. И вот появился он – «Вечер с Уолли Лондо при участии Билла Сласцо».

Никакой внятной идеи. Плюс я вынес в название имена еще двух людей. Соотношение наших сил два к одному! Зато ни на одной обложке моя голова еще не занимала столько места. Когда альбом вышел, я ужаснулся: были видны даже самые мелкие забитые поры – из тех, с которыми бесполезно бороться. Неопределенный, ускользающий альбом. А с Уолли и Биллом о золоте можно было забыть.

А еще я вскоре вернулся в Вегас – вынужденное финансовое решение, казавшееся на тот момент разумным. Продиктованное покупкой нового дома в Брентвуде, оно вело меня по хорошо знакомому пути – по пути наименьшего сопротивления, когда ты отдаешься потоку, который поддерживается денежной машиной.

Моими финансами теперь занималась, по предложению Монте, солидная управляющая компания под названием «Браун энд Крафт», которая также вела дела моих знаменитых коллег Марлона Брандо и Мэри Тайлер Мур. Решаясь на этот шаг, я даже не подозревал, сколько мучительных минут ждет меня впереди. И не потому, что «Браун энд Крафт» делали что-то незаконное, а потому, что, хотя их целью было избавить меня от финансовых забот, я испытывал иррациональный страх перед ежемесячными отчетами бухгалтеров. Мне хотелось поскорее отделаться от них. Я их даже открывать боялся, просто бросал к остальным письмам.

В 1976 году меня снова занесло на Гавайи, где я снялся для… «Гавайских каникул Перри Комо». Которые продюсировал… Боб Баннер. Я точно не помню, но, по-моему, я даже не обратил внимания на это дежавю, потому что тогда еще не слезал с кокаина. Зато отлично помню, как Монте держал все под контролем, поэтому до конца съемочного дня на дозу от него я и не надеялся. А снимали мы такие новаторские сюжеты, как гребля на каноэ втроем с Перри и

Петулой Кларк с одновременным исполнением One Paddle, Two Paddle. Или репортаж о капитане Куке – на Гавайях капитан Кук тоже высаживался – в костюмах, с потрясающей точностью воспроизводивших капитанскую экипировку. Капитана Кука, увы, играл не я – мне дали роль первого помощника капитана. Да, сержант-индеец снова напомнил о себе. Верный признак того, что я, мать вашу, перестал понимать, кто я. Я даже не знал, какой год на дворе, конец 70-х или конец 60-х?

К лету следующего года я уже стал завсегдатаем на шоу «Тони Орландо и рассвет». Неудивительно, что мой шестой альбом «В пути», выпущенный «Литтл Дэвид рекордз», получился довольно сумбурным, без четкой структуры. Он включал затянутый скетч «Смерть и умирание», самый длинный номер, который я когда-либо делал. (На альбоме он занимает всего тринадцать минут, а на сцене шел двадцать семь.) Вообще, разговор о смерти в течение двадцати семи минут – для опытного комика повод задуматься, но эта старая как мир метафора неудачи никогда не приходила мне в голову.

Еще один тревожный звоночек я пропустил в 1978 году, когда у меня случился небольшой сердечный приступ. Подвела межжелудочковая ветвь артерии. Однажды утром, когда я вез Келли в школу, у меня свело челюсть. Я знал, что спазм или боль в челюсти – один из симптомов сердечного приступа, хотя грудь может болеть и сама по себе. (При стенокардии боль иногда отдает в левую руку, верх спины и челюсть.) Разумеется, у разных людей стенокардия проявляется по-разному. Мне пришлось провести в больнице два дня, пока в крови не обнаружили особый фермент – маркер инфаркта миокарда. Когда мышечная ткань отмирает, уровень этого фермента резко возрастает. Если его обнаружили, значит, у вас инфаркт. Не обнаружили – значит, просто болевой спазм в груди. У меня его нашли – я перенес инфаркт миокарда. Но я не придал этому никакого значения, и мне даже в голову не пришло что-то менять или пересматривать. Разве что одно время ел маргарин вместо масла.

Тогда же произошло еще одно событие, которое вскоре станет главным источником позитива в моей жизни, хотя в тот момент я этого не осознавал. Начала вещание сеть «Эйч-би-оу». Я сделал для них два специальных шоу в 1977 и 1978 годах, по часу каждое. Эти регулярные спецвыпуски в скором времени станут альтернативой записи альбомов, для меня это, по сути, будет одно и то же. Тогда они еще не могли похвастаться тем количеством подписчиков, которое наберут на пике популярности в 80-е, но все равно это позволило мне выйти на массовую аудиторию. В то время я воспринимал «Эйч-би-оу» как обычный телеканал и не видел большой разницы между ним и «Перри Комо» вместе с «Тони Орландо». Разве что мне не запрещали говорить «твою мать».

Все мои рассказы были основаны на реальных событиях. Целиком отдавшись самокопанию и саморазоблачению, пустив чужих людей в свою жизнь и свое прошлое, делясь направо и налево своим мнением о происходящем вокруг, я буквально зациклился на собственной персоне. «Вы только посмотрите на эту волосинку! А у тебя есть такая? А вот у него есть! И у нее есть! У всех есть!» Я искал вдохновение в своих физиологических отправлениях и разных частях тела, даже там находя какие-то крохи для самоанализа. Началось это с «Толедского цветочного горшка».

Сопли – вещь универсальная. Конечно, есть и другие универсальные вещи, работающие на комический эффект, но мы сейчас не о них. Прежде всего, сопли – это естественный резиновый клей. Большой и указательный палец, да?.. Вы когда-нибудь пробовали оторвать один от другого? Не выйдет! А не было такого, что вы ковыряете в носу, а из-за угла выходит знакомый: «О, привет, Билл! Как ты?» – и протягивает руку? «Извини, у меня правая рука парализована». «А-а-а, ну ладно. Может, засунешь все это обратно в нос, и зайдем ко мне в офис?»

А ведь сопли МОЖНО засунуть обратно в нос. Сколько людей ищут, куда их деть, и забывают про нос. МОЖЕТЕ ЗАСУНУТЬ ИХ ОБРАТНО! Они еще четыре часа сохраняют жизнеспособность. Суньте обратно, но не трясите головой, чтобы не выпали. Лучше хотя бы час посидеть…

А представьте, если бы сопли были ФЛУОРЕСЦЕНТНЫМИ! Такая светящаяся слизь, которую не так-то просто спрятать. Куда ты собираешься деть свои флуоресцентные сопли? Надо зайти в растаманский магазин и вытереть пальцы о плакат.

«Толедский цветочный горшок» включал пару моих мыслей о туалетах, газо- и мочеиспускании. На альбоме «Уолли Лондо» я разошелся уже не на шутку. Во-первых, снова взялся за сопли:

А не было у вас секса с партнером, когда у него насморк и нос все время посвистывает? Ии Ии Ии Ии Ии Ии Ии!!! «Солнышко, по-моему, мы сбились с ритма на самом интересном месте!»

Обратился я и к проблеме непроизвольного вздрагивания, когда начинаешь отливать. Я назвал это мочедрожанием, перекинув мостик к другому важному вопросу:

Вас никогда не удивляло, что мы говорим «ходить по-большому» и «ходить по-маленькому»? И куда это мы по ним ходим, если на самом деле совсем не ходим, а сидим или стоим? «Билл, и это у тебя называется сходить по-маленькому? Да тут лужа – за час не обойдешь! Зато так не терпелось по-большому, а выдавил из себя две горошины, тоже мне!»

Не обошел я и желудочные звуки, а их немало. Потом стал выяснять:

А не случалось вам отрыгнуть и ощутить во рту вкус хот-дога, который вы съели два дня назад? «О, это уже почти блевотина. Конфликт интересов между позавчерашним хот-догом и рвотными массами!»

А отсюда рукой подать до большого финала – приступа рвоты в нью-йоркском метро:

Вы не обращали внимания, что, когда подкатывает рвота, у вас совершенно меняется система ценностей? «Да и хрен с ними, с туфлями! БУУУЭЭЭЭЭ!!!»

Разобравшись затем со своими руками-ногами, я перешел к домашним животным – они ближе всего к рукам и ногам. Позвольте рассказать вам об этом маленьком продолжении меня – о моей собаке…

Ну вот, например, по телевизору показывают собаку, и вы пытаетесь заставить своего пса посмотреть на нее. Ага, разбежался! Он вообще не соображает, что там на экране. Он реагирует на ваш голос, когда вы орете на него, и на вашу руку, которая хватает его за голову. Бедный пес думает, что вы злитесь на него, и мучается чувством вины.

Покончив с этим, я обратил внимание на разные собачьи органы…

Такой пример: соседи заглянули на кофе, вы болтаете о том о сем, а на полу лежит Типпи, скрутившись, как шерстяной пончик, и вылизывает себе яйца! Феноменально! Если бы люди тоже так умели, они вообще бы из дому не выходили! А гости сидят и молча смотрят…

В связи с этим возник термин «юмор наблюдения». Кажется, мне даже приписывали авторство. Позже я снова вернусь к нему в формате, который я называю «мой микромир», но к тому времени он будет уже уравновешен материалами о «макромире». А в 70-е годы эта тема казалась мне золотой жилой, которая исчерпает себя еще не скоро.

Уже сам факт, что я не осознавал, что происходит (а я никогда не мог докопаться, почему именно так себя вел), говорил о большой внутренней растерянности. И все-таки мне трудно поверить, что это происходило помимо моей воли, что я покорно плыл по течению, подчинившись обстоятельствам. Видимо, я уговаривал себя: «Хорошо, я доказал всем, что могу добиться успеха на своих условиях. А теперь посмотрим, что можно сделать в том положении, в котором я оказался».

Иначе говоря, получив шанс прогнуться обратно и занять теплое местечко поближе к золотой середине, я воспользовался им. И попал в ловушку. Вместо того чтобы совершить еще один прыжок в неизвестность – «Мне есть куда идти, у меня есть идеи, которыми я могу поделиться!» – я сказал себе: «Нет, и так хорошо. Целее буду».

Позднее я окрестил эти годы «Второе испытание ширпотребом».

Был у меня еще один вариант, хотя в конечном итоге он тоже ни к чему не привел. «Толедский цветочный горшок» включал скетч под названием «О чем говорит вода». Такой поток сознания от лица воды:

Надо бы воды принести. Держи, дружок, свою Н₂О. Хочу кое-что тебе сказать – от научного сообщества… Видишь, да? Это всего лишь капли. Вода говорит: «Мне все пофиг». Вода говорит: «Пей, если хочешь, мне начхать». Вода говорит: «Вылей меня себе на задницу, мне по барабану».

Вода говорит: «Отстань от меня, а? Это мое озеро, моя территория. Вали давай отсюда!» Лед – это вода, а иногда вода – это лед. Бывает так, что вода надолго перестает быть водой. Она ЛЕД! Как на Северном полюсе. Там уже давно никакой воды. «Лед. Кто ты? Я лед. Когда-то я БЫЛ водой. И надеюсь, когда-нибудь снова стану – когда закончится ледниковый период, ха-ха-ха-ха-ха-ха!»

Хотите стать льдом? Есть два варианта. Первый – лед, изготовленный машиной в отеле «Холидэй инн». Овва! Или кусок льда, который намерзает 21 января на почтовых мешках в Миннесоте…

Иногда, братцы, я несу полную ахинею.

Было еще несколько таких мелких выплесков, концептуальных словесных пузырей, которые не попали на альбом. Не будь я до мозга костей продуктом среднего класса, будь я свободен от семьи, дома, обязательств и долгов, на этом этапе я мог бы обратиться к концептуальному искусству. Когда, едва обретя форму, поток сознания вырывается на волю, а потом снова обуздывается, чтобы оформиться в нечто структурированное, обязанное своим появлением исключительно таланту импровизации.

Мои фантазии. Мое «а что, если». Путь, который я не выбрал.

Единственное, в чем я был тогда уверен: моя детская мечта про кино никуда не делась. Ее просто пришлось отложить. Вкусив первый успех как комик, я понял, что, забыв на время про кино, смогу сосредоточиться на сценической карьере, в которой и преуспел. Но мысли о киноэкране меня не покидали. В актерском искусстве есть свои бонусы. Когда отщепенец типа меня мечтает окунуться в киношную кухню, это сродни тому, как сольный музыкант мечтает поработать с оркестром. Для меня это вещи одного порядка. Подходящая (в моем понимании) компания – это настоящее удовольствие. Как правило, в любых группах и объединениях людей мне не по себе. Но если в хорошем коллективе я занимаюсь хорошим делом, мне это приносит не меньшее удовлетворение, чем любому, кто к этому привык. А может, и большее.

Конечно, опасения были. Трудно было представить, что вчерашний хиппи, бородач с длинными волосами, внезапно сыграет торгового агента или конторского служащего, тем более главную роль. Мой типаж вычислили бы сразу – по сути, так и произошло. И предложения поступали соответствующие.

В «Автомойке» я сыграл таксиста. Съемки уложились в один день, мне разрешили самому написать сцену: я сыграл чуть измененную, облегченную версию своего старого персонажа из Верхнего Вест-Сайда. Но я не строил иллюзий – что даже странно, учитывая, насколько я был не в своей тарелке, – что за этим последует поток предложений и киностудии будут умолять меня сняться у них.

Лучше уж вкладывать творческие силы в продюсирование, финансирование, создание сценария и съемки собственного фильма. А вместе с силами – и все сбережения. Угу. Я еще покажу этому гребаному мейнстриму и студийной системе!

Среди разнообразных псевдогуру – харизматичных персонажей, посещавших собрания «Анонимных алкоголиков» на Вест-сайде, куда ходила Бренда, – затесался некто Арти Уорнер. Арти втерся в доверие к Бренде, узнал, что она жена Джорджа Карлина, и почувствовал свой шанс.

Задолго до того, как Ричард Праер в 1979 году записал свой знаменитый концертный фильм, я подумал, что было бы здорово тоже снять и смонтировать свой концерт. Взять мое второе шоу на «Эйч-би-оу», сыграть его еще раз в прямом эфире, чтобы снять по-новому, с выдумкой, и записать на кассету. Часть материала останется для эфиров «Эйч-би-оу», а часть мы используем для концертного фильма (чего в те времена обычно не делали). Темы, которые меня тогда интересовали, сводились, разумеется, к прозаическому микромиру: зубы, ногти, кошки и собаки, как пахнут по утрам ваши кроссовки, и всякая такая чушь.

Но… прямо посреди очередной истории про кошек и собак, звучащей со сцены, мы вставляем сыгранную вживую репризу на эту же тему. Переключаемся с рассказа Джорджа о том, как он дрессирует своего пса, на этюд про человека, который дрессирует собаку. Перемежаем концертный материал живыми эпизодами. А раз так, то почему бы не добавить анимацию? Хорошая идея. (Мы и вправду заказали анимацию, которая – как самостоятельная работа – собрала немало наград на фестивалях, включая Токийский.)

Арти Уорнер выступил продюсером всей этой затеи – он друг Бренды, он считал себя продюсером, а я не хотел в это сильно углубляться. Чтобы еще больше заинтересовать его, я сделал Арти своим менеджером, но от Монте Кея тоже не ушел и даже не поставил его в известность, что у него появился коллега. Зато платить мне теперь приходилось двоим. Фильм решено было назвать «Иллюстрированный Джордж Карлин». (Потому что мои монологи иллюстрировались вставными сценками.)

Так я экспериментировал, искал новые подходы, раздвигал рамки стендапа. До меня никто такого не делал (видимо, были на то веские причины). Мой внутренний мечтатель-про-кино был удовлетворен. Думаю, именно поэтому мне легче было смириться и с возвращением в мейнстрим, и с падением популярности, с которым пришлось столкнуться. Я смог принять все это, потому что видел себя новатором, которому удалось обойти студийную систему и поразить всех новыми идеями.

Наш план состоял в том, чтобы продать права на кинопрокат, трансляцию по телевидению, включая кабельное, показ на авиарейсах и так далее. При любом раскладе полученных денег должно было хватить на съемки фильма. В теории. Реальность же была такова: наняв весь необходимый персонал с солидным зарплатным фондом, Арти предпринял очень важный шаг, обязательный для каждого продюсера в первый же рабочий день: он взял напрокат новый «кадиллак».

Одно время казалось, что мы близки к цели. Мы нашли дистрибьюторов. Сняли офис на бульваре Робертсон. Я ходил по рекламным агентствам, специализирующимся на фильмах, и выяснял, как они работают. Сидел за обшарпанными деревянными столами вместе с девушками, проводившими кастинги, а перед нами чередой шли актеры, которые прослушивались на эпизоды. Мы арендовали кинотеатр, чтобы посмотреть картину «Норман… Это ты?» с Реддом Фоксом, потому что ее снимали на кассету, а потом перенесли на кинопленку. Мы выясняли все отличия американской системы аналогового ТВ с его 525-строчной разверткой от европейской системы с разверткой 600 строчек… И все это за мой счет.

От «Иллюстрированного Джорджа Карлина» пришлось отказаться. У меня банально закончились деньги, хотя – поскольку я никогда не открывал ежемесячные отчеты от «Браун энд Крафт» – я понятия не имел, так ли уж плохи мои дела. Много лет спустя я пересмотрел материал. Это было ужасно! Даже для Бадди Греко десять лет назад я писал лучше. Что-то можно было вытянуть за счет живого исполнения. Но пустоту и убожество большинства номеров это не компенсировало бы. Может, Бога и нет, но кто-то свыше явно уберег меня от создания «Иллюстрированного Джорджа Карлина».

А потом на горизонте нарисовалась новая проблема, к которой я был готов еще меньше, чем к подсчету количества грузовиков для второй съемочной группы. Появилась она, откуда не ждали. Келли.

Дело было не в наркотиках, с чем обычно приходится сталкиваться родителям бумеров с их лицемерным «делай, как я говорю, а не как я делаю/делал». Келли начала курить траву, когда ей было тринадцать, воруя косяки из моего офиса. Догадался я об этом далеко не сразу, и, вместо того чтобы превратиться в Злого Папашу, – я ведь и на жизнь зарабатывал, воюя со всеми формами власти, – я пустил все на самотек.

Бренда тоже знала, что Келли курит. Это может показаться странным, учитывая, через что мы прошли, но мы не стали ее останавливать.

Когда я бывал дома, я даже делился с ней травкой. Рассуждал я так: «Пока она дома и не садится за руль, она хотя бы наполовину в безопасности». Тогда я еще не знал, что с тех пор Келли курила почти постоянно. Она ходила на уроки под кайфом. Под кайфом закончила среднюю школу. Под кайфом получала свои пятерки. Яблочко от яблони недалеко падает.

В пятнадцать лет она поступила в школу искусств и наук «Кроссроудз». Детей знаменитостей там хватало, но и научная подготовка была на высоте. Человеку с мозгами там было чем заняться. Однако и те, кому хотелось только закинуться и поторчать, тоже при желании не сидели без дела.

Были там и свои компании. Многие действительно учились, беря от школы все, что могли, и не создавая при этом проблем. А вот детей звезд часто интересовала только наркота. Келли водила компанию и с теми и с другими. Отличные оценки и тусовки с вечно торчащими «звездными» отпрысками. Из-за них у нее и начнутся проблемы, но я в то время был одержим знаменитостями. Я обожал, когда Келли приходила домой и говорила: «Знаешь, кто ходит в нашу школу? Махатма Ганди!»

Эти малолетки часто зависали у нас дома и при случае подворовывали у меня. (Это не голословное обвинение – позднее они сами признавались.) Но что я мог поделать? Как и в случае с наркотиками, я едва ли имел право поднимать из-за этого шум, потому что сам в их возрасте был уже прожженным воришкой.

А вообще они были нормальными детьми. По сути, хорошими. У каждого имелись свои проблемы – личные или семейные, но сами по себе они были неплохими. А потом Келли начала встречаться с одним из них – обращался он с ней ужасно. Поднимал на нее руку и унижал морально. Она стала терять над собой контроль, прогуливала школу, перешла на кокаин и метаквалон, увеличивая дозу. Дошло до депрессии, язвы желудка и даже беременности.

Я ничего об этом не знал. Ее проблемы мы не обсуждали, о чувствах не говорили – до этого как-то не доходило. Мы соблюдали дистанцию.

– Келли, я не хочу тебя ни о чем расспрашивать, – говорил я.

– А я не собираюсь тебе ничего рассказывать, папа.

– О’кей?

– О’кей.

Может, я и не прав, но я считал, что, если понадобится, она сама придет и расскажет, что у нее на душе. Нет ничего глупее, чем постоянно спрашивать: «У тебя все в порядке? Ты плохо выглядишь. Все хорошо?» Меньше всего я хотел быть назойливым папашей. Мне было не по себе от одной мысли, что дочь испытает на себе тот жуткий родительский контроль, в котором я вырос. Главное – не быть как Мэри. Старая история.

Поэтому я считал, что повода для переживаний нет. Все у нее хорошо. Так мы и жили. Я никогда не задумывался о том, какой вред нанесли ей наши с Брендой драки, которые она видела ребенком, наши игры с наркотиками и пьянство.

Когда у Келли начались проблемы, особенно история с беременностью, я снял с себя всю ответственность. Предпочел эмоционально устраниться, хотя меня это тоже касалось и требовало моего участия. Конечно, нельзя было отмалчиваться, нужно было поговорить с ней по душам, обо всем расспросить. Но я боялся того, что скрывалось за этой дверью и могло вырваться наружу. Самое трудное для меня – когда чувства выходят из-под контроля, это один из вечных моих страхов.

Но мы прошли и через это. Вроде как. В конце концов она все рассказала мне – о том, что позволяет себе этот парень, как распускает руки и оскорбляет ее, о своей беременности – обо всем. Я отправился к его отцу: «Во-первых, вы берете на себя все расходы. Во-вторых, я хочу, чтобы и духу его рядом с ней не было». Когда юный субъект наконец соизволил появиться, я помахал перед ним бейсбольной битой, которую прихватил из дому, чтобы убедиться, что он все понял. «Я не играю в бейсбол, – сказал я. – В том районе, где я вырос, биты нужны были для других целей – воспитательных». Прямо ему я не угрожал, но дал понять, что если увижу его рядом с нашим домом, то проломлю его долбаную башку.

Он понял. И к Келли никогда больше не приближался. Позже она призналась мне, что была в шоке: первый раз в жизни она видела, чтобы я вел себя как нормальный отец. Она гордилась мной.

В 1980 году я ушел от Монте Кея – Арти давно уже исчез с горизонта – и какое-то время обходился без менеджера. Карьера катилась по накатанной. Я много ездил, выступал, собирал залы, но уже не мог предложить ничего нового, неожиданного, впечатляющего, и свободных мест по ту сторону рампы становилось все больше.

Положение усугублялось и тем, что комическая сцена переживала очень бурный период. Шоу «Субботним вечером в прямом эфире» пользовалось огромной популярностью. Оно стало культурным феноменом, его постоянные актеры – Белуши, Чейз, Эйкройд – успешно покоряли киноэкраны, а их места занимали другие будущие знаменитые комики. Весь Голливуд пытался подражать «Зверинцу», самой прибыльной комедии на сегодняшний день. «Монти Пайтон» сняли «Святой Грааль» и готовились выпустить «Жизнь Брайана». Комедия пробивала стены. В том числе кирпичные.

В последние годы комедийные клубы росли как грибы после дождя. Новое поколение стендап-комиков боролось за право выходить на сцену. Возможно, кого-то из них вдохновил мой успех. А кто-то вскоре мог составить мне конкуренцию. Но важнее было другое – и это задевало за живое, – возник новый феномен: массовые концерты комиков, проходившие по всей стране. Потрясающий, фантастический парень, позволявший себе то, чего не делал до него ни один комик, собирал пятнадцати-двадцатитысячные стадионы, как модная рок-группа. Стив Мартин не просто задавал всем жару, он буквально перетягивал на себя весь комедийный концертный бизнес.

А я деградировал, топтался на месте, жил по инерции.

Сигналы поступали тревожные. В колонке читательской почты журнала «Нэшнл лэмпун» опубликовали письмо в редакцию якобы от меня. «Дорогая редакция, – гласил текст, – слышь, мужик, смотрите, парни, ну, блин, чуваки, а вы тоже замечали, что есть такая фигня, ну типа как самопародия?»

Меня это задело, но я понял, что они имеют в виду. Они всё правильно подметили. Были и другие звоночки.

Журнал «В дороге» разместил статью про горох (это мой любимый овощ). Кончалась она так: «Дайте гороху шанс. Я обращаюсь ко всем, пожалуйста, дайте гороху шанс». Фразу взял на вооружение Рик Моранис из SCTV, когда делал на меня сатирическую пародию, доведя все до абсурда. (Тут я бы с ним поспорил: если даже из такой банальности, как горох, вы можете соорудить небольшую ораторию, это чего-то да стоит.) И опять я должен был признать, что в чем-то он прав. Такого рода дерьма у меня хватало. Тут я перестарался

Тему подхватили Чич Марин и Томми Чонг в журнале «Роллинг стоун». Чич написал: «Джордж Карлин – это уже не актуально. Джордж Карлин – вчерашний день. Он рассказывает про горох. Если, кроме гороха, вам не о чем говорить, то ваше время прошло. Разве сегодня нет других проблем?»

Это был камешек от Чича и Чонга, мастеров актуальной, злободневной политической и социальной сатиры.

Наконец, под занавес 1979 года, в газете, которую я очень любил, появилась статья (под словом «любил» я имею в виду не просто интерес к популярному изданию, хотя имя автора все равно вылетело из головы). В ней говорилось:

«Ну что ж, 70-е подошли к концу. Попрощайтесь с лавовыми лампами. Попрощайтесь с широкими лацканами. Попрощайтесь с диско. Попрощайтесь с туфлями на платформе с золотыми рыбками внутри. Попрощайтесь со „Студией 54“. Попрощайтесь с Си-Би-радио… Попрощайтесь с Джорджем Карлином».