14

Смерть и налоги

Значение Джерри Хамзы в моей жизни и моей карьере невозможно переоценить. Сомневаюсь, что без Джерри я вырвался бы из того финансового и творческого болота, в котором увяз к концу 70-х, сбитый с толку наркотиками и рядом сомнительных решений. Без его поддержки и безошибочного чутья я никогда не отважился бы выйти за рамки стендапа и обратиться к комедии как искусству. Постепенно он стал моим лучшим другом, которого раньше у меня никогда не было.

Отец Джерри был одним из крупнейших промоутеров кантри-музыки в Америке. Работая в Рочестере, штат Нью-Йорк, он еще со времен Хэнка Уильямса организовывал концерты в Канаде, на Северо-Востоке США и Среднем Западе. Позднее он работал с такими суперзвездами кантри, как Конвей Твитти, Лоретта Линн, Тэмми Вайнетт и Портер Вагонер. С юных лет отец приобщал Джерри к труду – поручал продавать программки перед входом или помогать за кулисами, мало-помалу осваивая весь процесс. К моменту нашего знакомства Джерри знал концертный бизнес как свои пять пальцев.

Но счастья это ему не принесло. Работать с отцом было очень непросто, да и общение со звездами кантри – «дорожными крысами», как он их называл, – восторга у него не вызывало. Меньше всего они хотели колесить по сто тысяч миль в год, а промоутеры от них только этого и требовали. В итоге он все бросил. Больше года отец пытался вернуть его в бизнес, но он не шел на попятную.

В его поле зрения я попал в 1977 году. Друг его отца организовал пару моих концертов в Огайо, оба прошли с аншлагами. (В 1977-м я еще мог пожинать плоды четырех своих золотых альбомов и успешно продавать себя там, где до этого не появлялся.) Отца Джерри очень впечатлило, что комику удается собирать полные залы, и он предложил Джерри заняться моим промоушеном в Сиракузах.

Джерри не имел понятия ни обо мне, ни о наркотиках, ни о моем образе жизни во время гастролей, который сводился к попыткам разжиться кокаином у какого-нибудь местного бородача, через пятые руки знакомого с шоу-бизнесом. Но до меня было рукой подать – от Рочестера до Сиракуз всего восемьдесят миль, и он приехал посмотреть мое шоу. Увиденное ему понравилось. Он решил, что во мне что-то есть. Важно упомянуть, что все четыре моих концерта за эти два дня проходили при полных залах. С тех пор Джерри все чаще организовывал мои выступления, пока к 1980 году не взял все в свои руки.

Занявшись моей раскруткой, Джерри порвал с отцом и стал работать самостоятельно, стремясь к полной независимости. Его отцу я не нравился. Он как-то сказал Джерри: «Я всю жизнь называл людей хуесосами и даже четвертака на этом не заработал!» Однако к 1980 году я не просто зашел в творческий тупик – я уже не мог собрать даже двухтысячный зал. Там, где раньше яблоку негде было упасть, теперь сидело двести-триста человек. Иногда мы еле покрывали расходы. Да и публика приходила не первой свежести. Стареющий хиппи – что тут еще скажешь.

Чтобы предотвратить катастрофу, нужен был новый менеджер. Я закинул удочку нескольким людям в Лос-Анджелесе, включая Берни Бриллстайна, который работал с Лорном Майклзом и, соответственно, с некоторыми звездами шоу «Субботним вечером», в том числе с Белуши. Берни мне всегда нравился – человек весьма эксцентричный и при этом удачливый. Но он мной не заинтересовался. По его словам, моя проблема – в зацикленности на мысли, что менеджеры хотят меня обокрасть. И он в том числе.

О своих поисках я рассказал Джерри, потому что первое, что придется сделать новому менеджеру, это вернуть людей на мои концерты. «А чем я не подхожу?» – спросил он.

О таком варианте я не подумал. Мне и в голову не приходило, что ему это интересно. И напрасно, потому что он уже все придумал. Его план состоял в том, чтобы полностью взять мою карьеру в свои руки. И больше никем не заниматься. Браться за раскрутку очередного таланта и превращаться в голливудского зануду Джерри не хотел. А сотрудничество со мной – совсем другое дело, ведь мы были друзьями. Вместе со своей второй семьей он переехал из Рочестера в Калифорнию. Очень важное, судьбоносное решение, как оказалось, не только для него, но и для меня. Мы ударили по рукам – и всё решили.

Поначалу Джерри щадил меня. Он утаивал страшную правду: его видение моей карьеры не совпадало с моим. Он был ближе к реальности. Я привык считать, что моя задача – поддерживать некий статус-кво, и не заглядывал наперед. «Я эффектно выгляжу? Сколько я зарабатываю? Хотя бы рассмешить их я смогу? Они вообще знают, кто я?» Сплошной самообман и самообольщение. Никакого понимания реальных перспектив – весьма неутешительных. Я во всем умел видеть что-то хорошее – и сам себе пускал пыль в глаза.

Свою менеджерскую стратегию Джерри выразил двумя фразами: «быть в тренде» и «оставить след». Первое означало снова задавать тон, экспериментировать, браться за новые проекты и новый материал, и пусть в новостях трубят о том, что Джордж Карлин вернулся, а не сошел с дистанции вместе с диско и лавовыми лампами. Что касается следа, Джерри был уверен, что у меня есть достаточный потенциал, чтобы навсегда занять место в комедийном жанре. Он не искал быстрых заработков. У него были далекоидущие планы. Он считал, что общими усилиями, приняв ряд важных решений и предприняв определенные шаги, мы добьемся – если, конечно, я не подведу с материалом, – чтобы мое имя осталось в памяти как символ своей эпохи.

Меня это впечатлило. В глубине души я понимал, что еще на многое способен. Мне есть что сказать, есть куда двигаться. Я еще не придумал, как и о чем буду говорить, но негатив конца 70-х придал мне решимости снова что-то замутить, выйти на новый уровень, прокричать этому гребаному миру, что со мной творится. Именно Джерри помог мне это осознать. И как раз вовремя.

Началась горячая фаза – удары сыпались со всех сторон.

Мало того что я спустил все деньги на «Иллюстрированного Джорджа Карлина», так еще и «Браун энд Крафт» не смогли заплатить налоги – у меня не осталось ни копейки. Они отсрочили уплату до следующего года, видимо сделав ставку на то, что мои доходы резко вырастут и я смогу рассчитаться и за тот год, и за предыдущий вместе со штрафами, начисленными за неуплату. (Если бы я соизволил вовремя знакомиться с ежемесячными отчетами, я был бы в курсе, к чему все идет.) Они пролонгировали срок по меньшей мере на два года: невыплаченные задолженности вместе с накопившимися штрафами составляли уже астрономическую сумму, которая ежемесячно росла. И все это в Лос-Анджелесе, где Налоговое управление США действует по принципу: «А ну-ка, прищучим этих звезд!»

Джерри решил отказаться от «Браун энд Крафт» и передать мои дела своим бухгалтерам в Рочестере – «Бонадио» и «Инсеро». Они с отцом уже много лет сотрудничали с ними по сделкам с недвижимостью, промоушену кантри-музыки и мелкой торговле. «Бонадио» и «Инсеро» привыкли к запутанным финансовым ситуациям, к тому же так я выпадал из поля зрения лос-анджелесской налоговой службы. Меньше шансов, что газеты разнюхают о моих проблемах или налоговики наложат арест на мой дом и машину. Джерри понимал: чтобы вдохнуть новую жизнь в мою карьеру, надо исключить даже намек на такие новости.

Возвращение Джорджа Карлина «в тренд» Джерри решил начать с нового альбома. Я не записывал ничего нового уже лет пять, хотя до этого выпускал в среднем по альбому в год. Вот уже тема для разговоров: «Вы слышали? Джордж Карлин возвращается».

Но и тут случился казус. По условиям моего многолетнего контракта с «Атлантик рекордз» за следующий альбом мне полагался аванс триста тысяч долларов. Они подтвердили это Джерри – наконец-то хорошие новости! Но в тот же день глава «Атлантик» Шелдон Фогель перезвонил ему: «Знаете, мы тут посовещались насчет Джорджа, проверили цифры продаж и пересмотрели контракт. Можем предложить ему сто тысяч долларов». Ни оспаривать это решение, ни подавать в суд не имело смысла. Они диктовали условия.

Чтобы как-то выделиться и привлечь внимание, нужен был концептуальный альбом. Часть записи я сделал в студии, часть на сцене. Пластинка называлась «Где я храню свое барахло». Мне кажется, из этой концепции можно было выжать и больше, хотя на альбоме есть и неплохие вещи. Именно там впервые прозвучало: «Если уж на то пошло, почему против абортов всегда выступают люди, которых совсем не хочется трахнуть?»

Стендап выглядел еще терпимо. А студийный материал никуда не годился. Опыта работы в студии у меня не было, а просить помощи я не хотел. Но мне было о чем рассказать, и реприза про «барахло», открывавшая концертную часть, стала визитной карточкой следующего творческого этапа.

В юморе есть такая штука – правило трех. Три – магическое число. В типичном бородатом анекдоте – герои трех национальностей, тогда как два придурка – это совсем другая история. Три повтора – это смешно, но с каждым новым разом – четвертым, пятым, восьмым, десятым – шансов рассмешить все меньше. Я вывел вспомогательное правило к правилу трех. Назовем его правилом двадцати трех. Если повторять достаточно много раз, о чем бы вы ни говорили, то потом снова становится смешно.

Альбом «Где я храню свое барахло» основан на правиле двадцати трех. Барахло – забавное слово, которое так и хочется повторять. Много-много раз. Поэтому хотя текст был тщательно продуман и скомпонован, он звучал как своего рода заклинание – или одна из тех литаний, которые принято повторять в церкви.

Все, что вам нужно, это место для вашего барахла… вот мое барахло… вот ее барахло… а это будет его барахло… ты присмотри за своим барахлом… Дом – это куча барахла под крышей… место для хранения вашего барахла… можно натащить нового барахла, чтобы барахла стало еще больше… спрячь свое барахло… не хотелось бы, чтобы кто-то спер твое барахло… есть много способов избавиться от барахла… но это ведь МОЕ барахло… у других оно тоже есть… с той разницей, что у них даже не барахло, а дерьмо какое-то… где они только понабирали этого дерьма… мне некуда приткнуть свое барахло…

Альбом представлял собой нечто вроде аудиоверсии «Иллюстрированного Джорджа Карлина» – концертные номера, разбавленные студийными репризами. Наверное, это и побудило нас с Брендой примерно тогда же задуматься о реанимации фильма. Джерри не возражал. Отчасти потому, что не хотел быть новой метлой, которая метет по-новому, мол: «Это фигня, а это вообще отстой». Отчасти потому, что хотел, чтобы я занимался тем, чем мне хочется (или казалось, что хочется).

В Торонто ему удалось заручиться поддержкой Рона Коэна, тамошнего кинопродюсера, и режиссера по имени Боб Шульц. Впрочем, Боб был из тех, у кого обе руки левые, и фильмы он делал такие же. Он заводил речи о «сквозной нити», говорил: «Я вижу тебя на пляже. Ты стоишь на пляже на закате солнца…» Я понимал, что это безнадежно. История повторялась. Опять облом.

Я редко плачу, но в тот вечер, позвонив Бренде, я не мог сдержаться: «Ничего не получается! Это все не то! Полный отстой!» Я отправился в клуб «Як Якс», послушал коллег-комиков, накурился травы на лестничной площадке. Потом перезвонил Бренде (она гостила в Дейтоне у родных) и сказал: «Я еду в Дейтон».

Я взял напрокат машину и запасся в дорогу пивом. Выпил я немало, все-таки 580 километров пути. Два раза меня останавливали, но я выкрутился – как-никак знаменитость. В Дейтон я приехал глубокой ночью, заблудился, заехал черт знает куда и чуть не угробил машину к хренам собачьим, провалившись в огромную яму. Мой нос сложился в гармошку. Казалось, конец всем мечтам про кино. Ни носа, ни фильмов.

Но Бог спас меня и на этот раз. Авария произошла в два часа ночи. Я валялся без сознания и истекал кровью. Прибывшие полицейские – как я узнал позже от хорошего копа, который спас мою задницу, – думали подбросить мне кокаин. Дело было в черном квартале, и они собирались представить все так, будто приезжий комик среди ночи искал у черных наркоту.

Факт в том, что в кои-то веки наркотиков у меня как раз не было. Только куча пустых бутылок из-под пива. Хороший коп убеждал их не подставлять меня и таки уговорил. Более того, аварию списали на несчастный случай. Никакого пьяного вождения. Когда меня наконец доставили в больницу, было три часа ночи, а в отделении скорой помощи дежурил пластический хирург! Он фактически спас мне нос. Это была больница Святой Елизаветы, где родилась Бренда. С католическими больницами мне всегда везло.

Медленно, но уверенно Джерри приводил все в норму. С фининспектором он общался каждую неделю, не ставя меня в известность. Его стараниями я стал больше зарабатывать за свои выступления. Он сам занимался арендой и рекламой, поэтому не приходилось ни с кем делиться, платить агентствам, отдавать процент промоутерам, которые теперь уже не могли обсчитать меня на пятьдесят-шестьдесят билетов. Это автоматически увеличивало прибыль. Он стал искать площадки поменьше, затерявшиеся среди солидных залов, чтобы в каком-нибудь небольшом театре на 1100 мест давать по два концерта за вечер. Вроде клуба «Бене» в Саут-Эмбое, штат Нью-Джерси. Это никак не влияло на мою концертную активность в Нью-Йорке или Филадельфии. Просто теперь он чаще устраивал мне такие выезды.

Вернулся в мою жизнь и «Плейбой». Они предложили дать им интервью. В начале 80-х «Плейбой» расходился огромными тиражами. Ежемесячное интервью в журнале было целым событием – главным показателем успеха в прессе. Джерри считал, что это важно, еще одна тема для разговоров. Сигнал, который мы посылаем публике: «Вы слышали? Джордж возвращается».

Мы оба понимали, что на самом деле «Плейбой» интересовало одно – мои проблемы с наркотиками. Тем не менее Джерри решил, что стоит рискнуть. И это сыграло мне на руку: я дал понять, что эпоха кокаина уже позади (так оно, по сути, и было: все мои кокаиновые деньги уходили в налоговую). Вышло довольно весело и остроумно, я много рассказывал о себе, доказывая всем, что никуда не делся, вот он я, и в ближайшее время уходить со сцены не собираюсь. Текст под фотографией оповещал: «Откровенный разговор с блестящим комиком – и все таким же бунтарем – о новом этапе его жизни после периода затишья и пагубной кокаиновой зависимости».

Джерри хотел, чтобы я сделал еще одно специальное шоу для канала «Эйч-би-оу». Тем более что одно шоу я был им должен: после второго спецвыпуска в 1978 году Арти Уорнер выжал из них аванс $40 000, чтобы расплатиться со съемочной группой фильма. «Эйч-би-оу» быстро развивался. Заправлял там всем смышленый малый по имени Майкл Фукс. Он придумал выигрышную стратегию, дававшую преимущество перед сетевым телевидением: на кабельном телеканале можно было говорить и делать (в основном говорить) то, что никогда не попало бы в эфир «Эн-би-си», «Си-би-эс» и «Эй-би-си». У них я был как у себя дома.

Место съемок Джерри выбирал очень тщательно и остановился на «Карнеги-холле». Ему нравилась аллитерация «Карлин в Карнеги», и это отвечало второму пункту его стратегии: не каждый комик мог блеснуть в «Карнеги-холле» – у Карлина особый статус, он не такой, как все. Единственная дата, которая оказалась не занята, – одно из воскресений осенью. Джерри ненавидел воскресенья, когда золотое время нью-йоркских рабочих сцены стоило в два раза дороже. Но он согласился, хотя это и означало, что снимать придется только одно шоу – «перестраховочного» концерта на следующий день не будет, и прикрыть факапы доснятым материалом не получится. Бренде занятие тоже нашлось – она продюсировала этот концерт. Джерри, понятия не имевший о продюсировании телешоу, стал исполнительным продюсером.

А потом произошла третья и самая большая катастрофа.

Я воспылал ненавистью к «Доджерз». (Сейчас накал уже поутих, потому что я пересмотрел свое отношение к базовым ценностям и отошел от спортивных страстей.) Но в то время я еще был в плену старых привычек. Яненавидел все лос-анджелесские команды. Я желал им зла. Как мыслящий человек, я по-прежнему желаю им зла.

Больше всего я ненавижу «Доджерз» за то, что они бросили меня в детстве. Я был фанатом «Бруклин Доджерз», и, когда они уехали из Нью-Йорка, в сердце осталась пустота. Затем появились «Метс». Мне они нравились, потому что воплотили то, чем раньше были «Доджерз»: неуклюжие косорукие работяги в Национальной лиге. (По крайней мере поначалу они в нее попали.) Тогда, в 1982 году, я был руками и ногами за «Метс».

И вот «Метс» приезжают в Лос-Анджелес, и нас с Джерри приглашают смотреть игру на «Доджер-стэдиум», в этот идиотский сектор на уровне земли, откуда ничего не видно. Из-за перепада высоты поля рассмотреть можно разве что аутфилдеров, да и то выше груди. Но тупорылые фанаты «Доджеров» воображают, что это охрененно крутые сектора. Они ни фига не понимают в бейсболе, приходят на третий иннинг и уходят во время седьмого (это у них известная фишка), а в промежутке слушают игру по радио, чтобы понять, что, к херам собачьим, происходит.

И вот я сижу в коробке на уровне поля, прямо в логове зверя, среди этих «особо приближенных» ублюдков, заливаю в себя пиво банками, лопаю жирнейшие хот-доги, вступаю в дебаты с фанатами «Доджера», а игроков «Доджера» на поле разношу в пух и прах. (Из меня вышел бы нехилый футбольный хулиган.)

Наступает шестой или седьмой иннинг, «Метс» выигрывают, но тут подачу делает Валенсуэла. Фернандо на пике формы и популярен невероятно. Он ничуть не уступает соперникам, и кажется, что для «Доджера» еще не все потеряно. Фанаты команды не отрываясь следят за каждой подачей, каждым замахом.

И вдруг у меня болезненно сжимается в груди. Ощущение терпимое, на приступ не похоже. Просто кажется: «Надо хорошенько распрямить грудь, и все пройдет». Но ничего не проходит.

«Что-то мне нехорошо, – говорю я Джерри. – Проводи-ка меня к медсестре. Надо найти медпункт». В общем, отправились мы в медпункт. Вам я этого делать не советую. Если читателю интересно мое мнение, то, планируя сердечный приступ на «Доджер-стэдиум», не обращайтесь за помощью к тамошней медсестре. Все, что вам могут предложить там от сердечного приступа, это: 1) заставить вас лечь; 2) спрашивать, как вы себя чувствуете.

– Это не инфаркт, – сказал я Джерри. – Но лучше съездить в больницу и проверить.

На стадион нас привез на лимузине Джон Баттист, педагог по актерскому мастерству и наш общий друг, он же наш водитель. Мы договорились, где встретимся с ним после игры. А пока он собирался переставить машину в другое место и потусоваться с водителями лимузинов. Поэтому где он сейчас, мы понятия не имели.

Все это заняло минут тридцать. Необратимые повреждения сердечной мышцы наступают через несколько часов. Ничего этого я не знал, как не знал и того, что у меня таки инфаркт. И тут Карлину улыбнулась удача. Обычно тупорылые фанаты «Доджера» действуют по накатанной схеме и сваливают в разгар седьмого иннинга. Стадо ломится к выходу, и тысячи толстомордых утырков забивают все проходы. Но на этот раз они остались сидеть. Так что, хотя «доджероманы» и поспособствовали моему инфаркту, благодаря им же все обошлось.

Джерри, который на этом стадионе никогда раньше не бывал, моментально нашел Джона – там, где мы его и оставили, рядом с машиной. Я лег на заднее сиденье, и Джон ломанулся как маньяк из центра Лос-Анджелеса в больницу Святого Иоанна в Санта-Монике. Эти двадцать шесть-двадцать семь километров он пролетел за десять минут.

Когда мы прибываем, дела мои совсем плохи. В машине я был еще в сознании, а потом то и дело выпадал из реальности. А может, это медики меня вырубили, и я отключился. Я почти ничего не помню. Вам дают нитроглицерин, а если от него у вас раскалывается голова, вам вкалывают морфин от головной боли. Врачи пытаются уравновесить риски и избежать ухудшения. Все, что они могут, это стабилизировать ваше состояние.

Когда я наконец-то прихожу в себя, то вижу рядом Бренду и Келли. Келли рыдает не умолкая. Я говорю: «Не волнуйся, солнышко, со мной все будет хорошо». От этого рыдания заходят на новый круг. Я тогда не знал, что пульс у меня падал до двадцати, и Бренде сказали, что я «ухожу». Больше медицинская бригада ничем помочь не могла. Главных женщин моей жизни пригласили со мной проститься. А я снова теряю сознание.

И вдруг в последний момент кому-то приходит в голову использовать стрептокиназу. Сейчас стрептокиназа, эффективный способ растворения тромбов, стал неотъемлемой частью кардиотерапии в отделениях скорой помощи, а в то время она только начинала внедряться и была далеко не во всех больницах. По стечению обстоятельств центр Святого Иоанна как раз с ней экспериментировал. У Бренды спросили разрешения, она, разумеется, сразу согласилась. Это вернуло меня к жизни.

Врачи хотели пойти дальше и провести операцию на открытом сердце, но Бренда не дала согласия. Не знаю почему. Вам вскрывают грудь, ломают ребра, раздвигают их в стороны, как дверцы, и вынимают сердце; из ноги вырезают артерии и пришивают их к вашему сердцу, помещают сердце обратно и зашивают. Ничего особенного. Не страшнее чем человеческие жертвоприношения ацтеков.

Она слышала от кого-то, говорила мне потом Бренда, что у многих мужчин после операции на открытом сердце резко меняется характер. А вдруг и со мной так случилось бы – приступы страха, замкнутость, невозможность работать? Это меня точно убило бы.

Может, она и права, но если бы я принимал решение, то, скорее всего, сказал бы: «Режьте!» Не думаю, что какая-то операция могла отразиться на моем характере. Во-первых, я настроен весьма оптимистично и позитивно. Во-вторых, я не люблю быть как все. Не дождались бы от меня охов: «Я так рисковал. Меня изрезали. Я инвалид. Это так повлияло на меня!»

Я понимал, что чуть не умер. Я не хорохорился, типа: «Ничего страшного! Принесите мне пивка». Но и не зацикливался на этом. Большие Философские Откровения меня не посещали. Хотя точно могу сказать: я посмотрел смерти в глаза. И понял, что еще не время.

Хотите знать, что там у комиков с медицинским тотализатором? Докладываю. Первым перенес инфаркт Ричард Прайор. Потом инфаркт добрался до меня. Потом Ричард себя поджег . Полный пиздец! Потом я перенес второй инфаркт. На данный момент… Инфаркты: Карлин – два, Прайор – один. Самоподжоги: Ричи – один, Карлин – ноль.

После бесцельного барахтанья конца 70-х фильм «Карлин в „Карнеги-холле“» 1982 года стал переломным моментом в моей карьере. Этот материал я бы не назвал выдающимся: помимо инфарктного тотализатора и «Семи неприличных слов» (включенных по особой просьбе мистера Фукса), основное время занимал номер «Где я храню свое барахло».

По традиции своим выступлением я был недоволен. Как и Бренда. Она без конца твердила, что Джерри сошел с ума, настаивая на «Карнеги-холле», где можно было сделать только одно шоу, без всяких подстраховок. Она довела меня буквально до слез. Но я считал, что она права: я профукал такую возможность!..

Джерри думал иначе. Он оценил мое выступление как «неплохое». А еще, в отличие от меня, он увидел в этом определенный символизм. Я вернулся в «Карнеги-холл», где блистал десять лет назад на подъеме карьеры. Я доказал, что могу восстановиться после «большого сердечного переполоха», от которого чуть не умер, и даже шутить об этом. Исчез тот порхающий по верхам, неопределившийся, фамильярный Джордж, каким я был в 70-е. Выйдя на сцену, я подхватил нить с того места, на котором когда-то ее оставил, и удерживал зал до последней минуты. Конечно, не все прошло гладко, я нервничал и терял темп, но за всем этим проступал новый образ, меткий и смелый, как никогда раньше.

Подписчики «Эйч-би-оу» были согласны с Джерри. Когда в начале 1983 года фильм вышел на экраны, он взорвал рейтинги. Неделю за неделей мы снова распродавали двойные концерты – я уже конкурировал за публику с тем самым потрясающим, фантастическим парнем. С «Карлина в Карнеги-холле» начались наши отношения с «Эйч-би-оу», продлившиеся четверть века. Канал создал мне условия для творческого развития и помог максимально реализоваться. Не уверен, что без такого тыла я смог бы развиваться как артист, как шоумен. Можно сказать, что я рос вместе с каналом, но дело не только в размере аудитории и моем ощущении свободы. Каждые два-три года каналу нужна была новая программа, примерно на час времени, и это держало меня в тонусе, не давало расслабляться. А полное отсутствие цензуры на «Эйч-би-оу» просто окрыляло. Какую бы тему я ни выбрал, на каких бы людей ни нацелился, какую бы лексику ни использовал, какие бы взгляды или мнения ни высказывал – я ни разу не слышал: «Лучше бы вы этого не делали…», «было бы хорошо, если бы вы…», «не могли бы вы изменить/смягчить/убрать?..». Даже в период жесткой репрессивной политики Буша они не знали колебаний.

В специальном выпуске для «Эйч-би-оу» «Карлин в Карнеги-холле» я в последний раз в жизни прочитал «Семь слов, которые нельзя произносить по телевизору». В этом больше не было нужды. Впервые все семь слов прозвучали с телеэкрана.