12

На вершине холма

Период, когда с наркотиками стало совсем плохо, я вычислял по тому, что не мог вспомнить, кто выиграл Мировую серию. Было три-четыре таких года, где-то в середине 70-х. «Цинциннати Редс»? Два раза подряд? Когда, мать вашу, это произошло? Как, мать вашу, это могло произойти? Я всегда вел строгий – даже строжайший – учет всех своих выступлений, где бы они ни проходили. Но на волне бурного успеха после появления нового Джорджа Карлина, примерно с 1972 по 1975 год, в записях воцарился хаос. Мистер Анал превратился в Анал-под-кокаином.

Когда началась эта движуха, мы все еще жили в Венисе, как заправские хиппи. Но как только потекли деньги, мы решили вернуться домой – в Пасифик-Палисейдс, район на вершине холма. В то время в Пасифике любило селиться начальство корпорации «РЭНД» вместе со своими семьями. Я был таким городским хиппи – непослушные длинные патлы, непонятная семья, способная ругаться ночи напролет, странные гости, приходящие когда попало с маленькими пакетиками в руках.

Однажды вечером мы с Келли прогуливались перед домом. Сгущались сумерки. Во дворе через дорогу гудела коктейльная вечеринка, сборище деловых костюмов. Было очевидно, что это служащие корпорации «РЭНД», устроившие скромное барбекю. Они тянули из своих бокалов, находясь в пределах слышимости. Не помню, сколько я тогда принял, но говорил довольно громко, так, чтобы они услышали: «Келли, ты только посмотри на этих мудаков!» Полезный жизненный урок для восьмилетней девочки.

Водился за мной такой грешок – я враждебно относился к миру обывателей и бизнесменов. Приятного в этом было мало, потому что эмоции брали надо мной верх, я не контролировал их вспышки. И нередко попадал в дурацкое положение, подставляя и Бренду. Иногда наркотики все только усугубляли, но случалось, что и они были ни при чем. Добившись успеха и оставаясь при этом аутсайдером, который и внешне как раз так выглядел (знаменитый аутсайдер, «тот, кто говорит все, что думает»), я был постоянно настороже.

Мне нравился процесс самопознания и моя самореализация, но совершенно не устраивало отношение к тем вещам, которые я пытался донести. А ведь у меня не было другого способа достучаться до публики. Я нисколько не сомневался, что эти «деловые костюмы» управляют миром неправильно. Они не просто ошибались, они, по сути, плевали на людей, на то, чем те владели и как зарабатывали. Однако донести эту мысль было не так-то просто. Люди по ту сторону баррикады – или улицы – видели во мне примитивного подстрекателя, пустозвона с левым уклоном. Меня это возмущало. Но мое сценическое амплуа – комик – не давало ни малейшего шанса показать, сколько сил я потратил на оформление своих идей, какими глубокими переменами они вызваны: я думал и чувствовал теперь совсем иначе. Было ощущение, что меня не понимают, и это очень напрягало. И порождало агрессию.

Один из плюсов переезда в новый дом состоял в том, что нашим соседом, чуть выше на холме, оказался актер, ставший моим самым надежным поставщиком кокаина. Позже он возьмется за ум и сделает успешную карьеру. Я часто у него бывал, чего уж проще – подняться по улице и получить дозу. Единственной знаменитостью, с которой я там сталкивался, был Питер Лоуфорд. Мы вместе снюхали не одну дорожку.

Были у меня и другие поставщики, о которых я уже забыл, а Бренда, независимо от меня, вскоре обзавелась своими. Именно в этот период, в 1973–1974 годах, все начало выходить из-под контроля. Помимо алкоголя Бренда подсела на кокаин, плюс принимала таблетки вроде валиума, чтобы нейтрализовать действие кокса. Хорошо хоть, она никогда не увлекалась тяжелыми антидепрессантами, типа секонала и барбитуратов.

Я всегда принимал риталин. Зависимости он не вызывал. Обычно мне хватало полтаблетки, максимум полторы. (У меня был рецепт от врача.) То есть все начиналось еще, так сказать, в мои спокойные годы, тогда и был заложен фундамент для кокаиновой зависимости.

Когда конкретно все начало катиться под уклон, я не могу сказать, да и кто такие вещи осознает? Первый звоночек, наверное, прозвенел, когда у меня вышли три успешных альбома. Нетрудно понять, почему в той обстановке Бренде было так тяжело, почему она страдала. Пока я переживал свои метаморфозы, она подставляла мне плечо, снова помогала с прессой, с поездками, с логистикой, оставляя при себе свои сомнения, в то время как все вокруг только критиковали и придирались к тому, что я пытался делать. А как только я опять начал зарабатывать, вокруг появились менеджеры, агенты и продюсеры звукозаписи, которые взяли всю работу на себя. Снова. Ей места больше не было.

И деньги бы тут не помогли: она чувствовала, что теряет меня. Мужа у нее не было. Был некий мужчина, который принадлежал кому угодно, только не ей. И не Келли. Я такого не помню – я вообще многого не помню, – но она говорила, что однажды в интервью у меня спросили, сколько лет Келли, и я не смог ответить.

Поэтому она и пила. И нюхала кокаин. Выбиралась пообедать. Ходила по магазинам. Имитировала жизнь. У нее было чувство, признавалась она, что мои менеджеры не просто заменили ее, но и взяли над ней шефство. Как над комнатным растением. Воткнуть сюда. Время от времени поливать. Не выставлять на солнце.

Выпивая, она будила своих Джекила и Хайда. Добавьте к этому кокаин и получите гремучую смесь. Незлая от природы, она постоянно придиралась ко мне – как ни к кому другому. Доходило до драк. Она могла напиться, уже будучи под кайфом, и мне приходилось забирать и увозить ее или хотя бы сдерживать. Это было тяжело, очень тяжело. До обдолбанного коксом по крайней мере можно достучаться. Он сохраняет зачатки логического мышления. Но алкоголь деформирует все: и рассудок, и личность. Сколько раз, помню, я ее уговаривал: «Нет, ты никуда не поедешь. Отдай ключи от машины. Ты не выйдешь из дому». Она отбивалась, я не применял силу – такого никогда не было, – но мог дать пощечину. И еще часто приходилось ее отталкивать. А она била меня по яйцам.

В 1974 году у нее начались галлюцинации. Однажды, когда я уехал на гастроли, ей показалось, что у нас на крыше куча народу. Она много раз звонила в охранную фирму, требуя, чтобы те приехали и посмотрели, что они там делают. На нашей безлюдной окраинной улице ей мерещились толпы людей. Другим вечером я пришел домой очень поздно, не позвонив ей заранее. Бренда меня не ждала. Она схватила длинный нож и напала на меня, не проткнув только чудом. Она меня не узнала.

Мои дела обстояли ненамного лучше. Однажды, закрывшись в комнате, я долго разговаривал с пятью гостями, которых там не было. Потом вышел и попросил Бренду:

– Там у меня Пэт, Даг, Джимми Меллон и еще пара ребят. Может, позвонишь в винный магазин? Привезли бы нам пивка.

– Ты вообще о чем? – спросила она.

– Ну, пивка парням, – ответил я. – Мы там в комнате сидим, пластинки слушаем.

– В доме никого нет. Сегодня к нам никто не приходил.

Мы возвращаемся в комнату, смотрим – пусто. Но я несколько часов просидел там и видел их. Спрашивал о чем-то, отвечал на их вопросы. Судя по всему, получал ответы.

Когда в 1973 году мы отправились на Гавайи вместе с Келли, градус помешательства резко вырос. Мы жили в отеле «Напили каи» на острове Мауи. Я покупал восьмушку или четвертушку у шеф-повара в местном ресторане и вынюхивал ее в отеле. Одном из тех отелей, где все живут в отдельных маленьких коттеджах или апартаментах, но в неизбежном тесном соседстве с остальными. И вот сюда въезжает семейка Карлинов, с их драками, криками и взаимными угрозами, нагнетая жуть и накаляя атмосферу, – жалкие гребаные наркоманы, потерявшие всякий контроль и мучающие друг друга.

Келли часто выступала нашим арбитром. Именно она озвучила то, что мы произнести так и не удосужились: «Давайте спасем ваш брак». Тут, в «Напили каи», в кокаиновом чаду, она начала действовать. В свои десять лет она хотела все наладить.

Последней каплей стало то, что мы с Брендой начали хвататься за ножи. Нет, мы друг друга даже не поцарапали, но уже вооружились. Скорее всего, ни одного удара мы не нанесли бы, просто театрально размахивали, пугая друг друга. Тогда-то Келли и усадила нас обоих перед собой со словами: «Это надо прекратить». И расплакалась. «А вас вообще интересует, что чувствую я? – всхлипывала она. – Теперь моя очередь высказаться!»

Она тут же составила контракт, в котором говорилось: «Ты/я не будешь/не буду пить, нюхать кокаин и курить траву в оставшиеся X дней отпуска. Мы приехали на семейный отдых и прекрасно проведем время». И заставила нас его подписать.

Нас хватило на полчаса. Потом мне для чего-то потребовалось запереться в ванной. Бренда упрекнула меня, что я опять нанюхался, хотя у меня и в мыслях не было, а сама отправилась в бар. Значит, и я мог расслабиться, как хотел. Вот от чего стремилась оградить нас Келли.

Но не оградила. Ее поступок, ее слова я бы сравнил с прямым ударом в солнечное сплетение. Он не дал немедленного эффекта, но имел далекоидущие серьезные последствия. С тех пор я заставлял себя держаться в рамках. Еще сильнее действия Келли повлияли на Бренду, хотя осознала она это не сразу. Очень скоро она дойдет до ручки и решит завязать.

Что такое глюки и как от наркотиков может переклинить мозги, показывает одна забористая история, которая произошла, когда мы вернулись с Гавайев. На Гавайях необыкновенно чистый воздух, и солнце впечатано в небо четким диском. Диск не идеальный из-за окружающего его свечения, но солнце остается солнцем – ослепительным и резким. Дома, в Пасифик-Палисейдс, небо над морем постоянно окутано облаками, они то проплывают под вами, то окружают со всех сторон. В неясном мглистом небе различить солнце можно только сквозь разреженный слой облаков.

Утром, на следующий день после возвращения с Гавайев, я просыпаюсь, ожидая увидеть привычный четкий солнечный диск. В мозгу еще витает кокаин. Я встаю. Мать ночует у нас, в специально отведенной для нее комнате. Бренда еще спит. Я поднимаю голову и вижу сквозь слой облаков нечто напоминающее солнце, но очень размытое и гораздо больше, чем я привык видеть. Я решил, что солнце взорвалось.

Я бросаюсь будить Бренду: «Поднимай Келли! Солнце взорвалось! Нам осталось жить восемь минут!» Мне почему-то не пришло в голову, что, если я увидел взрыв, значит, энергия излучения уже достигла Земли. Нет, я был уверен, что после взрыва у нас есть восемь минут, пока до нас не докатится ударная волна и не наступит конец света. Я разбудил мать и Келли, вывел всех на улицу. Они еще толком не проснулись и поддакивают мне: «О'кей, это конец света. Солнце взорвалось. Давай вернемся в дом».

А потом Бренда говорит: «Подожди, а вдруг ты ошибся». Я не исключаю такую возможность и звоню в Сакраменто своему хорошему другу Джо Балладино, славному итальянскому нарику и по совместительству барабанщику. Он бросил свои барабаны и стал ездить со мной на правах моего гастрольного менеджера. Мы носили одинаковые шляпы и называли себя братья Блип.

– Слушай, Джо, – говорю я, – не мог бы ты выйти на улицу и взглянуть на солнце? Посмотри и скажи, взорвалось оно или нет?

– Конечно, чувак, – отвечает он, – подожди минутку.

Зависает короткая пауза, потом он возвращается и говорит:

– Нет, здесь все нормально.

– Ладно, наверное, я ошибся, – отвечаю я. – Может, это и не конец света.

Много, очень много кокаина. У каждого из нас было по несколько заначек. Мы сами себя обманывали, думая, что это поможет сохранить мир, а на самом деле мы только чаще ссорились. Опустошив свои заначки, я начинал искать ее кокс, а она его перепрятывала. А когда я узнавал, что у нее ничего не осталось, то ныкал свои запасы. Мы рыскали, вынюхивая тайники друг друга, и успевали забыть, где спрятали свои. Потом целовались и мирились: «Слушай, у тебя кое-что есть, у меня кое-что есть, давай всё сложим, будет каждому понемножку. Давай вместе поищем». Мы снимали с полки книги и перетряхивали каждую, думая, что там заначка. Сотни книг. Мы пролистывали их страницу за страницей. Заглядывали за книги. Пытались засунуть их обратно. Оставляли штабелями на полу.

Или ни с того ни с сего я решал, что нужно навести порядок в болтах и гвоздях. Я совсем не из тех хозяйственных мужичков, которые все делают своими руками, но у меня были тысячи гаек, болтов, гвоздей и шайб, которые мы за столько лет не выбросили к херам. Через несколько часов Бренда заставала меня на полу в окружении всех моих гаек, болтов, винтов, шайб и гвоздей, аккуратно разложенных на ковре. Я искал и складывал парами те, что подходили друг другу. Очень важная работа. И сделать все это надо именно сейчас, даже если на часах четыре тридцать утра. Хорошо, что мне не взбредало в голову пойти драить лужайку, я бы оттирал зубной щеткой каждую травинку. Чтобы все было чистенькое и веселенькое. Веселенькое и зелененькое.

Наркотики были не единственной причиной глюков, вызывал их и голод. Я мог не спать и не есть по шесть дней, изредка кидая в рот пару крошек. Такой суровый пост. Как известно, у мистиков нередко бывают видения просто от недоедания. Мне являлись средневековые святые, о которых нам рассказывали добродетельные сестры. Иисуса, однако, я никогда не видел. Приходили друзья детства с соседних улиц. А Иисуса не было.

Видения… Зачем так далеко ходить, если у меня была совершенно убийственная привычка накачивать себя наркотиками, доза за дозой, чтобы отодвинуть момент, когда нужно ложиться спать, снова и снова тянуть резину, увеличивать дозу, забивая на сон, пока я не осознавал, что сил нет уже никаких, ни на что. И тогда просто вырубался, ныряя в глубокий мертвецкий сон.

Приходилось отменять концерты. Я пропускал запланированные даты одну за другой. Тогда я отправлялся в Вествуд, к доктору фон Ледену, который лечил кокаинистов. Он выписывал мне больничный – уважительная причина для отмены концерта и перестраховка на случай судебных исков. Чаще всего в графе диагноз указывался ларингит, которым я и вправду страдал, после того как по шесть дней подряд надрывал глотку, слушая музыку и распевая песни. Или болтал часами без умолку, и неважно, слушал меня кто-нибудь или нет. И когда я после этого пытался провести двухчасовой концерт, терял голос. Отчасти потому, что от огромного количества кокаина еле ворочал языком, отчасти из-за имевшихся в нем примесей, которые действовали на голосовые связки и слизистые оболочки как анестезия, и я просто физически не мог говорить.

У доктора фон Ледена были австрийский акцент и легкое заикание. «Йа-а, понимаете, вы должны отказаться от кокаина, – советовал он мне, – потому что вас распирает от болтовни. А когда рот не закрывается, вы теряете голос. Нужно помалкивать». Я не спорил и обещал молчать. Но через месяц, посадив голос, возвращался снова.

На заре всего этого безобразия я купил реактивный самолет. Это был «1121 Джет коммандер». Я летал на нем повсюду, обычно вместе с приятелем, певцом Кенни Рэнкином. Кенни, в прошлом тоже наркоман, прошел реабилитацию в «Феникс-хаусе» и завязал. Хватило его ненадолго. Рецидив был неизбежен – разъезжая со мной, он всегда имел под рукой кокаин. И вот я, вечно обдолбанный, ношусь по стране на своем самолете. Со своим командиром экипажа и вторым пилотом. Реальный дурдом.

С самолетом связан один незабываемый эпизод. Мы прилетели из Кливленда в аэропорт Ла-Гуардия, у меня в Нью-Йорке планировалось несколько шоу. Самолет оставили на стоянке возле «Батлер эвиэйшн», на площадке для служебных бортов. Вечер у меня был свободен, и, пройдя регистрацию, я вернулся на аэродром. Я привез с собой переносной магнитофон «Сони» (ранняя версия бумбокса), музыкальные кассеты, две упаковки пива по шесть банок, граммов тридцать марихуаны и пару граммов кокаина. И вот я сидел в собственном реактивном самолете и слушал музыку на всю громкость – персональная вечеринка для единственного пассажира на стоянке Ла-Гуардия.

Этот аэропорт имел для меня особое значение. Детьми мы крали во дворах по соседству дрянные велосипедики и катили на них по 125-й улице, по мосту Трайборо, вдоль бульвара Гранд Сентрал прямо до Ла-Гуардии. Там была велостоянка, где хорошие дети оставляли свои хорошие дорогие велосипеды. Мы ставили рядом свои дрянные ворованные велики, садились на хорошие велосипеды и возвращались на них домой.

Я с ностальгией думал о контрасте между велосипедом моего детства, самым приземленным и медленным средством передвижения, и сверхзвуковым реактивным самолетом, самым быстрым и высоколетным видом транспорта. Когда-то я воровал здесь велосипеды, а теперь сидел в собственном самолете, наслаждаясь музыкой и кокаином. Прекрасный символ успеха, скорости и наркотического дурмана 70-х.

Время от времени мы сдавали его в аренду, однажды им воспользовались Джефф Уолд вместе со своей женой Хелен Редди. Они отправились на гастроли, и в какой-то момент самолет потерял около четырех с половиной тысяч метров высоты. Они были уверены, что разобьются. Почему-то больше они на нем не летали.

Не только эта рискованная история связывала меня с миссис Редди. Она была среди гостей на вечеринке у Монте Кея, когда Бренда безобразно, до чертиков, напилась и не хотела возвращаться домой. Уперлась, и ни в какую. Пришлось применить силу и выводить, выталкивать, вытаскивать ее оттуда, даже брать на руки и пытаться унести.

Убежденная феминистка, Хелен одно время исполняла гимн женского движения (I Am Woman), имевший огромный успех. Ее очень возмутило, как я обращался с Брендой, когда пытался увести ее из дома Монте, дотащить до дороги и усадить в машину. Ничего не зная о ситуации в нашей семье, Хелен восприняла это как физическое насилие над женщиной со стороны мужчины и отреагировала соответственно, чисто по-женски – подняла крик.

А по сути, это был еще один пример того, насколько ситуация вышла из-под контроля. Шел 1975 год, неминуемая катастрофа приближалась. Не последнюю роль сыграла в этом моя мать. В начале года она приехала к нам на день рождения да так и осталась. Женщина, которая зашла на обед.

Я знал, насколько деструктивным может быть ее влияние. А тут она становится собутыльницей Бренды. Бо`льшую часть своей жизни мать не пила, но в последние годы – а ей уже стукнуло семьдесят восемь – стала не прочь пригубить глоток-другой. Это помогало ей заглушить боль. И вот теперь она стала наливать им обеим, щедро подпитывая паранойю несчастной Бренды и все глубже загоняя ее в этот замкнутый круг: алкоголь-кокаин-валиум-алкоголь.

С кокаином Бренда соблюдала конспирацию, каждый раз уединяясь в ванной. Но я уверен, что Мэри знала, чем она там занимается, даже если не хотела себе в этом признаться. Мэри была из тех женщин, которые могли в упор не замечать того, что не хотели видеть. Она отравляла бедную Бренду своей ядовитой ненавистью: «Он тебя не любит. Он никчемный тип. Что ты вообще в нем нашла? Если ты решишься его бросить, переедешь ко мне, я тебе помогу». В своем тогдашнем состоянии против этой разъедающей злобы Бренда была беззащитна.

Она все больше деградировала. К 1975 году она сидела целыми днями дома и пила вино «Матеус розе». Она сама заказывала доставку по телефону из винного магазина на нашей улице (или просила позвонить Келли), выпивая по шесть-семь бутылок зараз. Когда ей удавалось заснуть (а она ужасно боялась умереть во сне), она укладывалась на диване, а утром, едва проснувшись, ползла на кухню, чтобы сделать глоток. Ей трудно было ходить, все тело у нее тряслось. Она едва весила сорок килограммов.

Я принимал кокаин спорадически, но если уж начинал, то накрывало меня надолго. Бывали и у меня периоды относительного просветления, и тогда я понимал, какой бардак творится в нашей семье.

Бренда неумолимо приближалась к точке невозврата. Однажды вечером, это было в августе 1975 года, мы поссорились, она взяла мой маленький белый «БМВ 3.0» и вместе с моей матерью покатила вниз, в гостиницу «Санта Инез». Они выпили в баре и засобирались обратно. Последнее, что Бренда помнила, – как она ждет машину у главного входа. Потом провал.

Следующая картинка: она сидит в моей машине, забурившейся задом в вестибюль гостиницы «Санта Инез». Пожарные уже тут. Машина – в хлам. Мать отвозят домой. Бренду арестовывает полиция Санта-Моники.

Я отправился за ней, и мне удалось ее забрать. «Все, с меня хватит, – объявил я. – Я больше не хочу, чтобы Келли это видела». Тогда я еще не знал про всякие «оттолкнуться от дна» и прочие установки «Анонимных алкоголиков». «Хорошо, – ответила она. – Тогда помоги мне». Наконец было сказано главное: ей нужна моя помощь. Почему я не понимал этого раньше?

Я нанял адвоката. Бренду задержали за вождение в нетрезвом виде, и уже не в первый раз. Ей грозил реальный срок в женской тюрьме «Сибил Брэнд», настоящей гребаной тюрьме в округе Лос-Анджелес, у которой была жуткая репутация. Шериф округа Лос-Анджелес Питер Питчесс, эта пародия на нациста, собирался сделать все, чтобы миссис Карлин таки села. Нужно было действовать, чтобы уберечь ее от тюрьмы и на этот раз.

Я попросил друга из «Атлантик рекордз» найти адвоката. Он предложил кое-что получше. Я хотел уничтожить все следы Бренды. Хотел, чтобы все протоколы и записи об аресте просто исчезли из судебной системы. Чтобы никто не смог возбудить против нее дело и вынести приговор, по причине отсутствия самого дела. За это я и заплатил. Поверьте, это лучший способ избежать тюрьмы.

Она обратилась в только что открывшийся наркологический центр в больнице Святого Иоанна в Санта-Монике. Там она познакомилась с его главным инициатором – Тристрамом Колкетом III, нейрохирургом из Филадельфии, который однажды сел за руль вдрызг пьяный и попал в страшную аварию, искалечив себе жизнь. Он посвятил себя тому, чтобы помогать людям оставаться трезвыми, а заодно и самому удерживаться от соблазнов. Это лучший способ не сорваться. Помогая другим, вы помогаете и себе.

Отправляясь в больницу, она упаковала все пилюли, которые у нее были. В ее чемодане лежало тридцать два пузырька с лекарствами и ночная рубашка. Отделения детоксикации в 1975 году у них еще не было. На следующий день ее разбудили в шесть утра, заставили застелить постель, одеться и идти на занятия. Она не понимала, где находится. Она не могла ходить. Ее поддерживали два человека, и непонятно было, сможет ли она хоть куда-то дойти. Ей давали противосудорожные препараты. У нее обнаружили анемию и хроническое недоедание. В последние месяцы она только пила. Работа почти всех органов была нарушена. Ей диагностировали хронический активный гепатит. И давали два года жизни.

Но когда она начала приходить в норму, то первым делом сказала мне: «Пусть твоя мать уедет». Видимо, я тогда пребывал в одном из периодов просветления, потому что тут же отправился домой, собрал вещи Мэри и посадил ее на самолет обратно в Нью-Йорк. Потом я читал запись в ее дневнике за этот день – характерная фраза для вечно жалеющей себя Мэри: «Сегодня Джордж меня выставил. Он отвез меня в аэропорт».

В первый год Бренде предстояло посещать по три собрания «Анонимных алкоголиков» в день. Выписавшись из больницы, она начала жить по двенадцатишаговой схеме: каждый день отправлялась в трущобы, чтобы помогать людям и улучшать условия их жизни. Она следовала правилам «Анонимных алкоголиков» довольно долго, пока не осознала, что все эти люди так и остаются в той или иной степени больными. Они просто живут со своей болезнью и никак не меняют свою жизнь.

А ей это удалось, и к прошлому она никогда больше не возвращалась. В наркологическом центре серьезно ошиблись, заявив, что «ей осталось жить всего два года».

Это случилось в августе 1975 года. Я был счастлив как никогда. Какое это невероятное облегчение – знать, что больше не придется лететь сломя голову и вырывать у нее ключи от машины или выносить ее на руках из самых неподходящих мест, что можно наконец забыть о том жутком напряжении, в котором я жил, пока она пила. По крайней мере, я надеялся, что все так и будет.

Мой кокаин, марихуана и ее алкоголизм были неразрывно связаны. Рассматривать их по отдельности значило делать вид, что двух других проблем не существует. Я не снимал с себя вину. Это был обоюдный танец смерти. Но больше всего на свете я был рад, что это закончилось.

Через несколько лет на базе гостиницы «Санта Инез» появится просветительский центр. Бренда всегда говорила, что, может быть, в этом есть и наша маленькая заслуга.

Через два месяца, в октябре 1975 года, я провел первый выпуск шоу «Субботним вечером в прямом эфире». Изначально планировалось, что будет несколько сменяющих друг друга ведущих – Ричи Праер, Лили Томлин и я. Но пока суд да дело, Лили и Ричи временно откололись и появились в эфире только в шестом или седьмом выпуске. Судя по всему, я все-таки где-то облажался – я тогда не слезал с кокаина. (Хотя таких, как я, там хватало.) Оправдывал я себя тем, что нахожусь далеко от дома. «Так почему бы не расслабиться?»

Боб Вудворд, автор книги «Ваерд», уверял меня, что я тогда так накачался, что пришлось выламывать двери моего гостиничного номера. Я этого не помню, но похоже на правду. Возможно, я исчез за день до шоу или сразу после него – просто вырубился, потому что не спал целую неделю. Единственное, что я помню: я отказывался делать юмористические сценки. Я был очень неуверен в своих актерских способностях. «Я только все испорчу, – сказал я продюсеру Лорну Майклзу. – Вместо того чтобы маяться весь эфир с этими сценками, давайте я лучше прочитаю несколько монологов по две-три минуты». Лорн согласился. Думаю, никто из ведущих больше такого не делал. А еще на мне был костюм, о котором Боб Вудворд не все знал. Он утверждал, что костюм навязало мне начальство. Однако, скажу честно, я сам хотел облачиться в красивый костюм-тройку, но надеть под него грязную футболку с надписью «Уоллес Бири». Конечно, мне не позволили. Слишком вызывающе. Футболка должна быть чистой.

Никто не знал, что из этого выйдет. Напряжение висело в воздухе. Моя роль состояла в том, чтобы балансировать между молодыми актерами и сценаристами, весьма радикально настроенными, и старой гвардией – техперсоналом и рабочими сцены. Среди них было немало тех, с кем я вырос на одних нью-йоркских улицах и мог легко найти общий язык. Я перебрасывал мостик между двумя лагерями, общаясь и с теми и с другими. Как-то так, насколько я помню, прошла подготовительная неделя.

Несмотря на всю нервозность обстановки, мне разрешили прочитать монолог о Боге:

Может быть, Бог вовсе и не высшее существо? Все, созданное им, умирает… Мы ставим на приборную панель статуэтку Иисуса, надеясь, что он будет следить за дорогой, а вместо этого получаем свидетеля, который следит за нами! Смотри, Иисус, я делаю ЛЕВЫЙ ПОВОРОТ! Неужели в нас столько ханжества, что даже за рулем мы позируем перед Иисусом?

Это был вполне миролюбивый текст, однако не успело шоу закончиться, как из офиса кардинала Кука на канал «Эн-би-си» поступил телефонный звонок с официальной жалобой. Это был мой второй инцидент с кардиналом.

Так вышло, что кокаин не помешал мне в первую же неделю познакомиться с женщиной-прокурором, помощницей окружного прокурора Нью-Йорка. Я уже не помню, подцепил я ее или у кого-то раздобыл номер телефона, но, когда съемки закончились, я пригласил ее на большую вечеринку для актеров. Помощница окружного прокурора! От этого снесло башку даже у бесстрашных леваков!