11

Маналох, монолох, монолог

Я очень люблю слова.

Однажды, когда мне было лет двенадцать, выйдя из кафе-мороженого «У Маллера» на Бродвее, я заметил на другой стороне улицы, возле университетского гриль-бара, своего приятеля Микки. Он усердно надирал задницу студенту Джулиарда. Пацан выглядел как типичный музыкант с длинными волосами. В 1950 году только они и могли отращивать такие волосы. «Ах ты, патлатая залупа, мудозвон херов!» – не сдерживал себя Микки.

Патлатая залупа, мудозвон херов. Отлично. Я все записал. В другой раз я услышал, как Крис, один мой знакомый, обозвал миссис Колер «швабской пиздой». Швабская пизда. Круто! Я снова записал.

Парня, вернувшегося со службы, я стал расспрашивать, как оно – в армии. «Супер, – ответил он, – если ты готов просыпаться в пять утра, когда над ухом надрывается какой-нибудь отожравшийся громкоротый хуесос». Отожравшийся громкоротый хуесос. Какой в этом ритм! Громкий отожравшийся хуесос – уже не то. Я и это записал. И вскоре у меня набралось с десяток таких записей.

Кто бы сомневался, что моя мать этот список нашла. Последствия были ужасные: она пригрозила мне психиатром. Но через двадцать лет мой список принес свои плоды. В нем оказались все «Семь слов, которые нельзя произносить по телевизору», они же «Семь неприличных слов», наверное, самый известный номер на моем нашумевшем альбоме «Классный шут», который, в свою очередь, стал основой для всех монологов, написанных за последние тридцать лет, о разных способах словоупотребления и злоупотребления словами.

Не пришлось волноваться и насчет альбома «FM & AM». Промелькнули полгода, и он вышел в январе 1972-го. И сразу попал в хиты.

Он быстро стал золотым. Идея «AM против FM», по всей видимости, нашла у людей отклик. В начале 70-х у всех было ощущение, что из жестоких сумбурных 60-х прорастает что-то новое и свободное.

Обложка отражала это ощущение. Не обычный, расчетливо глуповатый юмористический альбом, а серьезный и продуманный. Он доказывал, что пародия – далеко не все, что я умею. Я уже нечто большее, чем был до сих пор: кодировщик слов, свободных от своего буквального смысла и растворяющихся в ночи…

К моменту выхода «FM & AM» мне уже не терпелось взяться за следующий альбом. Джорджа FM Карлина распирало от собственных идей: реальные случаи из жизни, школьные воспоминания, истории от первого лица, реакция на происходящее вокруг – те самые «Семь слов». И везде я – настоящий. Наконец-то Джордж Карлин стал главным героем своего творчества.

К этому времени «FM & AM» казался мне пройденным этапом, о котором пора забыть, если я хочу развиваться дальше. Я спокойно относился к тому, что, хотя он очень прилично продавался, можно было положить его на полку. В прямом и переносном смысле.

Я был не против, чтобы люди держали его у себя на полках, да и мне всегда нравилась идея завести полку для всяких таких штук. Для вещественных доказательств моих достижений. Аккуратных рядов видеокассет и компакт-дисков. Если у меня случится обширный инсульт и до конца жизни мне останется только смотреть телевизор, я смогу бросать взгляды на эту полку и говорить себе: «Ты хорошо поработал. Молодец. Ты сделал все, что хотел».

Уже через четыре месяца после «FM & AM» я записал «Классного шута». Я понял, что эти тексты родились и созревали уже давно и останавливала меня только собственная неуверенность. И вот они вырвались на волю во всей красе.

Раньше я был ирландцем, католиком. Теперь я просто американец. Люди РАСТУТ, понимаете? Я родом из ирландских кварталов Нью-Йорка. Приходская школа. Названная, как и церковь, школой Тела Христова, но это могла быть любая другая католическая церковь. Богородицы Великих Страданий. Святой Риты Морено. Богоматери Вечного Движения. Это не была типичная школа строгого режима, где усердствовала в телесных наказаниях какая-нибудь сестра Мэри Карающая со стальной линейкой.

ХРЯСЬ! «AAAAAAАЙЙЙ! Рука!!!» Так и становишься двоечником-второгодником по чистописанию.

– У него двойка по чистописанию, миссис Карлин. Не знаю почему.

Потому что ему ОТБИЛИ РУКУ – ВОТ ПОЧЕМУ! Он пытается научиться писать ЛЕВОЙ РУКОЙ!

У нас этого не было. Пастор симпатизировал Джону Дьюи и убедил епархию поэкспериментировать с педоцентризмом. И при этом все равно насаждать нам религию, а потом посмотреть, что из этого получится. Нам многое разрешали. Не ставили оценок, не требовали носить форму, не делили на мальчиков и девочек. Свободы у нас было так много, что к восьмому классу многие утратили веру! Нас поощряли задавать вопросы. А ответов у них, по сути, не было. Они шли на попятный: «Ну это ТАЙНА…» – «Тайна? Оу, ну спасибо, падре».

Я делал пародии на священников, и это граничило с богохульством. Лучше всего у меня выходил отец Бирн. Он проводил мессу для детей и рассказывал притчи про Дасти и Бадди. Дасти был католиком. А Бадди не был. И постоянно уговаривал Дасти съесть в пятницу хот-дог.

Я так похоже изображал отца Бирна, что мне захотелось заменить его на исповеди. Прийти в субботу в исповедальню и выслушать пару покаяний вместо него. Ведь я знал, что, согласно религиозным постулатам, если бы кто-то на самом деле принял меня за отца Бирна и хотел получить отпущение грехов, то, ВЫПОЛНИВ ЕПИТИМЬЮ, которую я на него наложу, он получил бы ПРОЩЕНИЕ! Нас же так учили: самое главное – это намерение. То, что ты намерен сделать. Ведь что такое смертный грех? Это серьезный проступок, совершенный абсолютно осознанно и по доброй воле. ТО, ЧЕГО ВЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ХОТЕЛИ!

Более того, само желание уже греховно! Нельзя ХОТЕТЬ! Твой грех уже в том, что ты ХОЧЕШЬ полапать Эллен. Грех – ПЛАНИРОВАТЬ, как бы полапать Эллен. Грех – ИСКАТЬ МЕСТО, где можно полапать Эллен. Грех – ПРИВЕСТИ туда Эллен, чтобы полапать ее. Грех – пытаться ее полапать, и само лапание – тоже грех. ШЕСТЬ ГРЕХОВ из-за одного ЧУВСТВА!..

Но вернемся к ирландскому священнику на исповеди.

Во-первых, он узнает ваш голос, потому что вы выросли у него на глазах. Он всех вас знает. «Зачем ты это сделал, Джордж?» – «О Господи! Он ЗНАЕТ!» А ирландских священников хлебом не корми, дай наказать и помучить. Это они придумали девятидневное моление, девять Первых Пятниц, пять Первых Суббот, стояние Крестного пути, паломничество в Лурд. Вот это и смущало меня в моей религии. Конфликт между болью и удовольствием. Они всегда навязывают вам боль. А вас всегда тянет к удовольствиям!

Смущало меня и другое. Моя церковь легко меняла правила. «Этот закон непреложен, за исключением ЭТИХ ВЫХОДНЫХ!» Специальное разрешение! Есть мясо по пятницам – несомненно, грех, но не для жителей Филадельфии – ПОТОМУ ЧТО ОНИ СОБРАЛИ БОЛЬШЕ ВСЕХ МЕТАЛЛОЛОМА!

Сейчас все это давно позади. И даже мясо по пятницам я грехом не считаю. Но могу поспорить, что в аду до сих пор мытарятся грешники, наказанные за мясо.

Раз в неделю отец Рассел объявлял «Время Самых Важных Таинств». Для отца Рассела приберегались самые странные вопросы. Бывало, у нас уходила целая неделя, чтобы придумать вопрос позаковыристей. «Э-э-э, падре, если Бог всемогущ, может ли он создать такой большой камень, который сам не сможет поднять? А-ХА-ХА-ХА-ХА! Вот он и попался!»

Или вы берете самый простой грех и окружаете его невероятными обстоятельствами, смягчающими вину. Например, вы должны выполнить свой пасхальный долг – причаститься на Пасху, выбрав день между Пепельной средой и Днем Святой Троицы. Вопрос священнику звучит так: «Э-э-э, падре, предположим, у вас не получилось выполнить пасхальный долг, а уже наступила Троица. Вы плывете в море на корабле. Капеллан внезапно впадает в кому. А вы очень хотели причаститься. Но наступает понедельник – вы опоздали! И вдруг… вы пересекаете линию перемены даты!..»

Когда в 1973 году вышли «Классный шут» и «Профессия – фигляр» (по сути, это был «Классный шут», часть вторая), у меня появилось ощущение, что я снова оживаю, наслаждаюсь полнотой существования, что я еще столько всего могу сделать! Обшаривая самые темные закутки, я везде видел новые возможности. Все, что я делал до этого, казалось каким-то ограниченным, ведущим в тупик. Новый подход снимал ограничения. Давал простор, открывал будущее.

Пока вы способны наблюдать, пока можете изучать вещи и сверять их со своим внутренним камертоном, испытывать чувства и сравнивать с тем, что вы переживали раньше, вам всегда будет о чем поговорить. Меня постоянно спрашивают: «Неужели вы никогда не задумывались над тем, что идеи могут закончиться? Вам не бывает страшно, что когда-нибудь вам нечего будет сказать?» Конечно, мне это приходило в голову, но человеку свойственно рассуждать в терминах начала и конца. Факт в том, что идеи не могут закончиться – как минимум пока я получаю новую информацию и могу ее обрабатывать.

Я обнаружил в себе навыки и таланты, о которых даже не подозревал. Изначально я рассматривал стендап просто как средство для достижения цели. Но теперь, когда он сам стал целью, развился в то, чем является сейчас, исчезли все преграды. «Господи, у меня все получается. Когда что-то рассказываешь и добавляешь еще две минуты чистой импровизации, разве это не здорово само по себе?» Я брал свою жизнь и выносил ее на обозрение. Артист, писатель, шоумен, я творил из ничего или, может быть, из того, о чем знал, но не знал, что я это знаю. Творил нечто значительное из всякой чепухи.

Все три альбома в конце концов стали золотыми, а «FM & AM» принес мне первую «Грэмми». Комедийные альбомы переживали новый бум, и моим пластинкам повезло оказаться на переднем крае. К формату альбома обращалась и контркультура, и рок-музыка, отвергнутые телевидением и сами отказавшиеся от него. Альбом как способ достучаться до слушателя органично подходил для новых форм юмора. Поэтому стали возможны и «Семь слов, которые нельзя произносить по телевизору». Хотя с недавних пор стало можноиногда произносить некоторые из них с телеэкрана, это по-прежнему один из моих любимых монологов, хотя бы потому, что он задевал чувства людей, чьи чувства грех было не задеть.

В английском языке четыреста тысяч слов, и семь из них нельзя произносить по телевизору. Только представьте это соотношение! Триста девяносто девять тысяч девятьсот девяносто три… к семи! Хуже них, наверное, ничего нет. И это вопиющее безобразие должно быть изолировано от остального словаря. «Вот вы где, все здесь… Вся ваша мерзкая семерка».

Помните, как нам говорили? «Это плохое слово». Но разве бывают плохие слова? Плохие мысли, дурные намерения – да, но не существует плохих слов.

Вы ведь знаете их, эти семь слов, которые нельзя произносить по телевизору? Насрать, нассать, ебать, пизда, хуесос, долбоеб и сиськи. Какая мощная семерка! Это из-за них у вас болит душа, развивается сколиоз, а страна не может выиграть войну. Насрать, нассать, ебать, пизда, хуесос, долбоеб и сиськи.

Сиськи тут выглядят не в своей тарелке. Такое дружелюбное слово. Как будто кликуха, правда? «Эй, Сиська, топай сюда!» «Привет, Сиська, это Сосиська. Сиська, Сосиська, Сиська, Сосиська». Похоже на закусь, да?

Знаю я, что и закусь такая есть. Но пусть это будет на совести сексистов.

Я имею в виду что-то типа новой линии «Сисек Орео»: обмакни, лизни, все дела. Новые сырные сиськи. Кукурузные сиськи, кунжутные сиськи, луковые сиськи или сиськи со вкусом пиццы. Картофельные сиськи… Спорим, одной не наешься? Я обычно переключаюсь с одной на другую. Но это немножко не о том…

По большому счету, ни одному слову в этом списке не место, но разве не ясно, почему некоторые из них сюда попали? Не такой уж я чурбан и с чувствами других людей тоже считаюсь. Насчет некоторых слов и ежу все понятно. Взять хотя бы хуесоса и долбоеба. Это тяжелая артиллерия. Тут столько всего намешано. Хватает смысловой нагрузки и помимо буквального значения и эмоциональных оттенков. Последний ударный слог – хуе-со`с, долбо-е´б – как жест агрессии, как атака. Хуесос, долбоеб – они буквально набрасываются на вас.

Еще два примечательных словца – «пизда» и «ссать», эта сладкая парочка… Пардон, просто шутка ударила в голову. Итак, пизда и ссать. В список они попали по той причине, что давным-давно жили-были дамы, заявлявшие: «Есть две вещи, которые я называть не буду. Я ничего не имею против „насрать“ и „ебать“, но П и C – под запретом! П и C – это табу!» Поэтому иногда случается услышать такую дичь: «Ладно, уебки, я пойду пожурчу».

И, конечно же, «ебать». Я на самом деле – опять тянет пошутить – не хочу вдаваться в подробности. На это уйдет уйма времени. Но «ебать» – очень важное слово. Это зарождение жизни и в то же время слово-оскорбление, слово-удар. Кто-то из умных (не в пример мне) людей как-то сказал: «Уж лучше пусть мой сын смотрит фильм, где двое людей занимаются любовью, чем тот, где два человека хотят друг друга прикончить». Не могу не согласиться. Прекрасные слова, жаль, не знаю, кто это сказал. Но я бы пошел еще дальше. Я бы заменил «убивать» на «ебать» во всех расхожих клише из фильмов, на которых мы выросли:

«Ну что ж, шериф, сейчас мы тебя выебем. Но ебать мы будем очень медленно».

Эти семь слов никогда, ни при каких обстоятельствах вы не сможете произнести по телевизору, это просто невозможно. Даже с самым умным и невозмутимым видом вам не разрешат вставить их в диалог с Доком, Эдом и Джонни. Абсолютно исключено. Забудьте эти семь слов, как будто их нет. А вот что есть – так это двусмысленные слова. Член, например. Одно дело – члены партии, тут все окей. И совсем другое – партия членов…

В истории с моими альбомами был еще один волнующий бонус – их продвижением занималась «Атлантик рекордз». За мной стояла вся корпоративная система на пару с музыкальной индустрией. Каждый визит в их офис был праздником! Куда ни зайдешь, стены увешаны наклейками, плакатами и всякой такой ерундой. Все одеваются, как хотят. Женщины выглядят отпадно. Как будто собрались старшеклассники и решили: «А не поиграть ли нам в офис?»

Было чувство, что ты в одной обойме с остальными подопечными компании – суперзвездами рок- и фолк-музыки. А как еще реагировать, когда человек, у которого ты сидишь в кабинете или с которым решаешь рабочие вопросы, отвечая на телефонный звонок, называеттакие имена? «Ого, я в одной упряжке с Rolling Stones!»

Есть вещи, которые делают все, у кого выходит альбом. В музыкальном магазине вы ощупываете глазами десяток ваших пластинок. Или изучаете стойку с комедийными альбомами и ищете свое имя на разделителе. Вам выделили целую секцию! Но если оказывалось, что комедийные альбомы лежат как попало, я не раз находил свой и выкладывал его спереди. Без вариантов!

И вот пошли деньги. То, о чем я фантазировал еще в школе, становилось реальностью. Суммы небольшие – три-четыре тысячи долларов за выступление, но это были, как правило, более надежные доходы, чем ожидание процентов с продаж. А если все суммировать, то выходило не так уж и мало.

У меня были деньги. Меня распирало от эмоций. И как тут снова не налечь на кокаин? 27 мая 1972 года я записывал альбом «Классный шут». Готовясь к этому дню, я сказал себе: «Я хочу быть на высоте, хочу, чтобы все прошло без сучка и задоринки. Никакого кокаина». И дикция у меня там на удивление четкая. То есть, чтобы вы понимали, я уже крепко сидел на кокаине, и приходилось делать сознательные усилия, чтобы записать альбом без допинга.

Но время было прекрасное. Такое ощущение свободы! Такой драйв. Время катарсиса, примирения с собой, время отдачи. Я оказался прав, мать вашу, вы же видите? Я делаю классные вещи, и люди приходят меня слушать. И насчет успеха я теперь не заморачиваюсь. Лили Томлин как-то сказала: «Успех в мире посредственностей – от одной мысли об этом меня коробит». Да и меня пугала обратная сторона массовой популярности – потеря себя. Я был счастлив, что не утратил свою сущность и при этом наслаждался вниманием, одобрением, аплодисментами, поддержкой и похвалами – в школе о таких высоких «оценках» я мог только мечтать.

Весь 1972 год и начало 73-го прошли на подъеме, и градус только повышался. Многое происходило со мной впервые. Мой первый аншлаг в клубе и в театре. У меня до сих пор хранится написанное от руки объявление, вывешенное на клубе «Мейн поинт» в Брин-Маре, западном пригороде Филадельфии. В зал набилось человек четыреста, и на двери пришлось повесить объявление: «ВСЕ БИЛЕТЫ ПРОДАНЫ». Со мной это произошло впервые в жизни!

Тогда же я в первый раз попал в пробку, причиной которой стал сам. Никогда еще по дороге в театр я не застревал среди машин, ехавших на мое выступление. (Это тоже было в Филадельфии, по дороге в концертный зал «Музыкальная академия».) Неописуемое чувство: «Я это сделал! Я устроил эту гребаную пробку!» Стоишь там, смотришь, как люди входят, и думаешь: «Боже мой, они оставили свои домашние дела, они заплатили деньги, они приехали сюда ради того, чтобы меня услышать». Это окрыляет, и воображение работает вовсю, устремляясь в будущее.

Отдельное, совершенно особое удовольствие было выступать перед студентами в колледжах.

Я как-то проскочил свою юность. Подростком я уже рассуждал как взрослый и принимал взрослые решения. Карьеру я начал планировать в одиннадцать, обручился в пятнадцать. Гораздо раньше, чем обычный ребенок отделяется от родителей, я вычеркнул свою мать если не из жизни, то из сердца точно. В семнадцать лет я пошел служить в авиацию.

Отрочество как-то отложилось на потом, точнее, его у меня не было. И вот в 1967 году, когда мне перевалило за тридцать, появляется культура, ориентированная на молодежь, привлекающая меня не только в силу политических причин, но и по неким скрытым мотивам. «Я в их возрасте, оказывается, много чего не делал. Например, онижгут машины!» Когда мне удалось разобраться с самим собой, с тем, где кончаются просто заработки и начинается чистое творчество, я подумал: «А почему бы мне не рассказать про свое детство? Ведь я такой же, как вы!» Наконец-то я нашел способ прожить отложенную до лучших времен юность.

С точки зрения поколений – как бы мы к ним ни относились – я нахожусь где-то посредине между беби-бумерами и Великим поколением. В конфликте поколений своего времени я не отождествлял себя ни с одной из сторон. Оно и к лучшему, потому что я сочувствовал и тем и другим. Пусть даже я уже перешагнул магический тридцатилетний рубеж, за которым не осталось ни веры, ни надежды, ни жизни.

Иерархия ценностей старшего поколения, их отношение к власти меня давно не интересовали. Умом я понимал, да и сердце подсказывало: их ценности – пустой звук, и навязанную ими власть я не признаю. Смешно слышать, что власть делегирована напрямую от Бога моим родителям, прихожанам моей церкви, полиции или кому бы то ни было еще. Я сам себе хозяин. И силы я черпаю только в себе.

С другой стороны, и чувство уважения к Великому поколению и ностальгии по нему было удовлетворено. Летом 1972 года я дал концерт в «Карнеги-холле». Это означало больше, чем признание, – выход на новый уровень. Даже если вы не дотягиваете до уровня артистов, когда-то выходивших на эту сцену, теперь у вас с ними есть нечто общее. «Карнеги-холл» аплодировал Ленни. Аплодировал Стоковскому. Аплодировал мне. Невероятно. Это означало и то, что к авторитетному мнению я иногда прислушиваюсь: «Карнеги» – действительно очень престижная площадка.

А с каким удовольствием я стоял на северо-западном углу 57-й и Седьмой улиц и наблюдал за толпой возле служебного входа. В тот летний вечер, помнится, я подумал: «Надо же, я ведь тоже когда-то стоял тут и ждал, пока выйдет Джин Крупа и я возьму у него автограф». А сегодня я сам выйду из тех же дверей, у которых он дал мне автограф двадцать лет назад.

Джин Крупа был моим героем. Вообще, героев у меня в жизни было немного, и, как правило, все они не ладили с полицией. А Джин Крупа появился из служебного выхода в охрененном свободном пальто из верблюжьей шерсти, на лоб с продуманной небрежностью ниспадала прядь волос, с двух сторон к нему прижимались сногсшибательные блондинки. Улыбка от уха до уха и жвачка во рту. Я взял автограф у него и у остальных музыкантов. «Джаз в филармонии». Я до сих пор рассматриваю эти автографы и вспоминаю звучавшую тогда музыку.

На концерте я то и дело орал, потому что знал, что ведется запись, – у черного входа была припаркована передвижная студия. Мы с Дагом, моим приятелем, пришли уже подогретые. В разгар ночного шоу, во время попурри из медленных баллад, когда трубач Чарли Шейверс заиграл романтичнейшее соло, я завопил, надрывая глотку: «Чарли, жги!» Я думал, что так попаду на запись.

Позднее и со мной так будут поступать во время записи концертов. И не раз.

«Карнеги» завершал некий цикл, я словно вернулся к самому началу. Моя мать была в шоке. Это ведь, на минуточку, «Карнеги-холл» – для нее такая же заоблачная вершина, как и для меня. В тот вечер я был в ударе, читал «Семь неприличных слов» и все в таком же духе, стебался над церковью, Богом и современным бизнесом – над всем, что было ей дорого. Мне аплодировали стоя. Ее потрясло, что в таком месте моя болтовня получила такой горячий прием. Когда она пришла потом ко мне за кулисы, лицо у нее было пепельно-серого цвета. Мы с Брендой только так и описывали ее лицо в тот день – пепельно-серое.

Но вскоре она получит одобрение Святой Матери-Церкви – спасибо монахиням церкви Тела Христова, которым нравилось то, что я делаю, – и розы снова расцветут на щеках Розы Трали.

Как и положено, за всякое удовольствие приходится платить. В июле 1972 года я узнал, что моя «страшная семерка» не должна звучать не только на телевидении, но даже на улицах Милуоки. «Ассошиэйтед Пресс» так описало, что произошло:

«Комик Джордж Карлин был задержан в пятницу вечером по обвинению в нарушении общественного порядка: как утверждают, он использовал ненормативную лексику во время выступления на „Саммерфесте“, десятидневном фестивале на берегу городского озера. По словам Генри Джордана, исполнительного директора фестиваля, „Карлин вышел на сцену и… начал нецензурно выражаться. Когда он закончил, на сцену поднялись полицейские и арестовали его прямо там“. Джордан одобрил действия полиции, подчеркнув, что в семидесятитысячной толпе было много детей».

По словам производившего арест патрульного Элмера Дж. Ленца, который одновременно являлся и заявителем, среди нескольких тысяч детей было «около сорока подростков в инвалидных колясках, которые физически не могли покинуть территорию фестиваля, даже если считали происходящее неприемлемым». Все понимают, что инвалидные коляски потому и называются колясками, что у них есть колеса, с помощью которых можно легко переместиться, куда нужно. Но такая мысль в светлую голову патрульного Ленца не пришла. Зато он знал, как правильно преподнести информацию.

Чего Ленц не знал, так это того, что из-за него я чуть не попался. Когда я был на сцене, Бренда вынесла мне стакан воды и под этим предлогом предупредила: «За кулисами полиция, хотят задержать тебя, когда ты закончишь». А у меня в кармане куртки полно кокаина. Как минимум один полный флакон, один уже открытый, плюс еще маленький пакетик. И все это со мной на сцене. Просто взять и отдать все Бренде я не могу, и она уходит. Через пару минут возвращается и говорит: «Мы сделаем вид, будто ты должен уйти со сцены в ту сторону, а ты пойдешь в другую. Увидишь там Корки или Джима (двое музыкантов из группы, которая выступала передо мной), отдашь им свою куртку». Я пошел за кулисы, туда, где не было полиции, и оставил парням куртку. И мне хорошо, и им счастье привалило – все мои наркотики.

В суде мои интересы представлял известный адвокат по гражданским делам Уильям Коффи, который в свое время отстаивал интересы правозащитника из Милуоки, отца Гроппи. Через пять месяцев судья Геринджер отклонил иск на том основании, что хотя он и не сомневался в использовании нецензурных выражений, но не верил, что это могло всерьез задеть чьи-то чувства. Интересно, что на концерте я рассуждал о слове «трахать» в значении «любить» и в какой-то момент выдал, обращаясь к толпе, что так бы их всех и трахнул. Можно предположить, что чувства одного-двух жителей Милуоки из присутствовавших семидесяти тысяч были при этом приятно задеты. Все-таки парень я симпатичный. И волос у меня тогда было побольше.

На самом деле пока шло разбирательство, судья слушал не запись самого концерта, а альбом «Классный шут». Как поведал «Милуоки Джорнал», «слушая пластинку, судья Геринджер смущенно улыбался и тихо посмеивался». Патрульный Ленц был возмущен несправедливым решением суда, хотя единственным человеком, которого здесь могли несправедливо осудить, был я. Но меня оправдали.

Вынося решение, судья Геринджер обошел молчанием скромное содержание Первой поправки с ее надоевшей гарантией свободы слова. Как будто мой второй арест не имел к этому никакого отношения. Не так давно у моей «милуокской семерки», как я ее называю, появился сиквел «Бранные слова» – всё о той же лексике, от которой болит душа, страдает спина и проигрываются войны. Он впервые прозвучал в альбоме «Профессия – фигляр».

Мой список открыт для поправок. Я выслушал много разных мнений, на что-то и сам обратил внимание. Первое, что было отмечено, – это частичное повторение слова «ебать», поскольку «долбоеб» – сложное слово, имеющее в составе корень «еб». При самом строгом подходе в основном списке его быть не должно. Слово «членосос» тоже состоит из двух корней, но обе его части просто слегка двусмысленны. Корень «сос» разве что отдаленно на что-то намекает, а вот в «члене» при желании можно откопать и нечто непристойное. Непристойного в нем примерно половина, процентов так пятьдесят, смотря, какой смысл вы в него вкладываете. Помните, как классе в шестом вы впервые услышали цитату: «А если бы все были один член, то где было бы тело?» И откуда – из Библии! Сколько раз слышали, столько раз хихикали. «В Библии – и про член!» А квадратный трехчлен на алгебре? А все эти одночлены, двучлены, многочлены, помните? «Ты гонишь! – Да ну тебя, это просто тригонометрические уравнения».

Теперь возьмем славные пятибуквенные глаголы «срать» и «ебать». Очень любопытное слово «срать», которое буржуазная публика по-прежнему считает грубым, грязным и вульгарным. Но оно вместе со всеми его производными всегда под рукой у простого работяги, который может сказать в сердцах: «Насрать мне на это», «Ну тут и срань!», «Да знаю я их, все они засранцы!», «Ага, смотри, чтоб сам не обосрался!», «Мы с ним вчера посрались», «Они все просрали, что с них взять!», «Вот же срань господня!» (Кстати, мне всегда было интересно, что думают об этом служители Господа. Как они себе представляют эту самую субстанцию. «Привет! А что это тут такое необыкновенное насрано?» – «Ничего особенного, просто срань господня».) Ну и всякие там обосраться от страха или усраться от счастья, засрать мозги, развести срач, за три дня не просраться…

А можно вспомнить еще и всякие близкородственные понятия. Вот, например, дерьмо или говно. Жизнь – дерьмо! Не тронь дерьмо – вонять не будешь. «Да, парень, вляпался ты в дерьмо… Теперь ты в дерьме по уши». Дерьмовая ситуация. Утонуть в дерьме. Нахлебаться дерьма. «Вкусы у тебя, конечно, дерьмовые. – Слушай, ты сначала со своим дерьмом разберись!» Не мириться с дерьмом. Копаться в дерьме. Фонтанировать дерьмом. «А этот никак со своим дерьмом не расстанется! Как был всю жизнь мешок с дерьмом, так и остался…»

Или вот – говно. Это же клондайк. Сделать из говна пулю. Говна кусок. Говно не тонет. «Вот опять вброс говна на вентилятор». Всегда пытаюсь понять, как такие выражения возникают. Берет кто-то говно на лопате, накидывает на вентилятор и наслаждается эффектом? Разбираться в сортах говна. Как говно в проруби болтается. От говна говна не ищут. «Поговорил с ним, как говна наелся». Бурление говн или месить говны – вот как такое могло прийти в голову? Кому-то пришлось долго топтаться в говне, и он убедился, что ничего из этого не выходит? Говно человек. Ужраться в говно. Из полного говна. Понеслось говно по трубам. На говно изошел. Сожрали с говном…

Ладно, хватит на сегодня говнища.

Ну и, наконец, наша звезда – слово «ебать». То, что больше всего делает им нервы. Наверное, потому, что сам процесс часто заставляет понервничать. Тогда понятно, почему и на слово такая реакция. Ебать – это шикарное слово. Классное, легкое, удобное слово. Два упругих коротких слога, быстрый старт с «е» и такой четкий акцент на втором слоге «БАТЬ», как будто ставишь жирную точку. А можно и вертеть его на разные лады – каждый найдет тут свое. Для кого-то это агрессия, а для кого-то и задумчивость – так тихо, на выдохе: еба-а-ать…

Я обнаружил еще три слова, которые нельзя произносить по телевизору: «пердеж», «херня» и «манда». Пердеж, мы о нем уже когда-то говорили, самое безобидное из них. Это как сиськи, непроблемное слово, только немного кудрявое. Херня… Иногда она так и норовит слететь с языка, но кто ж себе это позволит? Я эту эмоцию привык выражать иначе, поэтому тут я спокоен. Ну и очень интересное слово «манда». В отличие от большей части сленга, здесь трудно представить что-то другое, кроме конкретного анатомического органа. Всякие киски, щелки и мохнатки имеют и другие, вполне безобидные значения. Даже в мультфильме Уолта Диснея можно представить фразу: «Мохнатая киска забилась в щелку». Но манда – это отдельная история.

30 октября 1973 года этот монолог прозвучал по нью-йоркскому радио WBAI в программе под названием «Ланч-бокс», как иллюстрация к дискуссии о двойных языковых стандартах, принятых в обществе. Ведущий заранее предупредил: «Если вам такие темы не нравятся, лучше переключите».

«Житель Нью-Йорка, который ехал в автомобиле со своим малолетним сыном, – говорилось в последовавшем за этим выводе Верховного суда США, – прослушав эту программу по радио WBAI, написал письмо в Федеральную комиссию по связи, в котором пожаловался на использование в эфире подобной лексики». Обсудив этот вопрос с WBAI, Федеральная комиссия по связи вынесла в 1975 году декларативное предписание относительно допущения в эфире нецензурных выражений, определяя «нецензурные» как слова, описывающие «в терминах явно оскорбительных, согласно современным общественным нормам, половую или экскреторную активность и соответствующие органы, в те дневные часы, когда не исключен риск, что слушателями могут оказаться дети». Исходя из этих норм, Федеральная комиссия сочла мой номер неприличным и вынесла предупреждение радиостанции. Радио WBAI – а точнее, фонд «Пасифика», владеющий WBAI, – оспорил решение и выиграл дело в Апелляционном суде США. Тогда комиссия по связи подала апелляцию в Верховный суд, и в 1978 году Верховный суд – сюрприз, сюрприз! – вынес решение в пользу Федеральной комиссии.

3 июля 1978 года «Лос-Анджелес таймс» поместила эту новость на первой полосе. «Суд запрещает семь неприличных слов», – гласил заголовок.

Судья Джон Пол Стивенс так изложил решение большинства: «Вещательные СМИ добились небывалого повсеместного присутствия в жизни американцев. Люди сталкиваются с материалами оскорбительного, непристойного характера, выходящими в эфир, даже уединившись в стенах своего дома, где их право на покой имеет приоритет над правом нарушителя этого покоя, обеспеченным Первой поправкой». Но почему человек не может просто протянуть руку и повернуть выключатель? «Утверждать, что избегать дальнейшего оскорбления можно выключая радио при первых звуках непристойностей, – все равно что считать, что лучшая защита от нападения – это бегство после первого удара».

Я не юрист, но, по-моему, судья пытается убедить нас, что всякий, кто использует неприличный, по его мнению, язык, сродни грабителю, который врывается в дом с оружием, или бандиту, наносящему удары трубой по голове. Это несколько параноидальный взгляд на свободу слова.

Судья Уильям Бреннан выразил свое несогласие: «В США, стране культурного плюрализма, очень многие думают, высказываются и поступают иначе, чем члены Суда, не разделяя их тонкой чувствительности. Только сильной этноцентрической близорукостью можно объяснить тот факт, что Суд одобряет цензуру средств информации исключительно из-за их словесного содержания. Решение суда – это очередная попытка доминирующей культуры заставить те группы, которые не разделяют ее ценностей, подчиняться ее образу мышления, нормам поведения и словоупотребления».

Так держать, Билл Бреннан! Ирландцы должны поддерживать друг друга. А он уловил суть. Все упиралось в слова. Но суд накладывал запрет не только на слова, но и на мышление, поступки, разговоры, общение друг с другом. Лицемерия на самом деле было гораздо больше. Первым – и единственным – пожаловался на меня не какой-то условный Джо, вставший на защиту современных социальных норм, если они вообще существуют. Это был некто Джон Дуглас, член правления широко известной праворадикальной наблюдательной группы под названием «Нравственность в СМИ». Нэт Хентофф называл Джона Дугласа «профессиональным обиженным». Разумеется, он не мог выключить в машине радио, потому что это значило бы оторвать правую руку, лежавшую на руле в положении на два часа, и предаться страшному греху опасного вождения.

Но ведь он мог попросить своего «малолетнего» сына переключить на другую станцию. Сынишке на самом деле было уже пятнадцать, на два года больше, чем мне в те гораздо более наивные и невинные времена, еще в 1950 году, когда я составил свой первый патлато-залупо-мудозвоно-херово-швабско-пиздо-громкорото-членососный список. Неужели Джон Дуглас реально верил, что этот ангелоподобный подросток середины 70-х никогда не слышал слов «насрать» или «ебать»? Разумеется, нет. Если жалоба Джона Дугласа о чем-то и говорила, то только о том, что он вырастил еще одно ебанутое, затурканное подобие самого себя, а что там с сыном на самом деле, волновало его в последнюю очередь. Бедный ребенок.

Дети – это всегда ширма. «Малолетние» сыновья. «Подростки в инвалидных колясках». Налагать запрет на все непристойное нужно прежде всего потому, как написал судья Стивенс, оглашая мнение большинства, что «радио слишком доступно детям, включая совсем маленьких, еще не умеющих читать». Это, в свою очередь, означает, что без риска транслировать в любое время, в любом месте и по всем каналам можно лишь то, что подходит для детей. Может, поэтому в нашем обществе так много людей с отставанием в развитии?

Дело Федеральной комиссии по связи против фонда «Пасифика» попало в программу обучения на курсах по средствам коммуникации и на многих юридических факультетах. Испытываю нечто вроде извращенной гордости. Я попал в примечания к истории судебной системы США.

Единственное, отчего я был просто в восторге, – что всем девяти членам Верховного суда под председательством Уоррена Бергера пришлось сидеть и слушать «Нецензурные слова», изрядный кусок альбома «Профессия – фигляр». Мне было интересно: неужели изучая эти улики против меня, никто из них тайком не улыбался и не посмеивался?