Глава 7
Век атомной энергии
В статье «Атомная энергия» профессор Ф.В. Астон писал: «В стакане воды заключена энергия достаточная, чтобы „Мавритания“ (известный трансатлантический лайнер. – Ред.) могла на полных парах пересечь Атлантику и вернуться назад… если лишь десять процентов водорода, содержащегося в солнце, трансформировать в гелий, высвободится столько энергии, которой будет достаточно, чтобы поддерживать нынешнее излучение в течение тысячи миллионов лет… Сколько пройдет времени, пока человек сможет высвобождать эту энергию и управлять ею, и на какие цели он употребит такой огромный потенциал – это темы для философских размышлений… Может быть, высшая форма жизни на нашей планете когда-нибудь откроет высшую материальную мощь или катастрофическое уничтожение в том же самом океане, в котором, как нам говорят, первоначально развились самые низшие формы жизни».
В этом утверждении есть один пункт, который вызывает у меня вопрос. Дело в том, что профессору Астону должно было быть очевидным, как это было с Роджером Бэконом в случае с оружейным порохом, на какие цели применит человек атомную энергию, как только завладеет секретом ее высвобождения. Это должно было быть ему совершенно ясно, ибо с того дня, когда Леонардо да Винчи изгнал из своего мозга мысль о конструировании подводной лодки, потому что догадался, в каких целях будет использоваться это судно, почти всякое великое научное открытие обращалось либо на извлечение прибылей, либо использовалось в военных целях, а извлечение прибылей – питательная почва для войны, потому что само по себе – в известной степени война в процессе развития.
Во Вторую мировую войну, как и в Первую, но в более широких масштабах, ученые были рекрутированы на войну, и они так старательно предоставляли свои знания на службу разрушению и смерти, что как инструменты войны они со своими лабораториями быстро оттеснили генералов и их армии. Этот факт был отмечен профессором Г.Г. Дейлом, президентом Королевского общества, через два дня после того, как была сброшена первая атомная бомба. В газете The Times он писал: «В любом случае разве не очевидно, что на заключительных этапах этой войны научное открытие и изобретение становятся жизненно важными бойцами? Наука, этот вынужденный новобранец, становится прямым исполнителем беспредельного опустошения в огромном радиусе, нуждаясь в минимуме военной техники или персонала – свидетельства тому – немецкие „Фау“, а теперь – атомная бомба».
Это поразительно верно, когда задумаешься о втором из этих видов оружия с точки зрения научного производства и военного применения.
Ее проектирование и производство потребовали привлечения сотен ведущих ученых и опытных специалистов, а также 125 тысяч рабочих. На эту «величайшую научную авантюру в истории» было затрачено 2 миллиарда долларов, а созданная бомба «Гранд Слам» обладала мощностью свыше 20 тысяч т ТНТ (тринитротолуола) и взрывной мощью в 2 тысячи раз больше, чем британская бомба «Гранд слам» (22 тысячи фунтов, около 10 т), в свое время считавшаяся крупнейшей из всех, когда-либо применявшихся в истории. Нам было сказано: «Теоретически, при условии ее изготовления в достаточном количестве, атомная бомба умножила разрушающую мощь американского бомбардировочного флота примерно в 3 тысячи раз. Оснащенный новым оружием, флот из 800 „Суперкрепостей“ (В-29) вроде тех, что недавно бомбили Японию, будет иметь взрывную мощь 2 миллиона 500 тысяч таких самолетов, несущих обычные бомбы с ТНТ».
В сравнении со всем этим военное применение воистину тривиально. Один самолет В-29 (Б-29) с экипажем из одиннадцати человек вылетел 5 августа, и, находясь на высоте около 20 тысяч футов (неверно – ок. 10 тыс. м. – Ред.) над городом Хиросима, один из его членов – бомбардир, – переведя рычаг, высвободил бомбу, снабженную парашютом; после этого самолет поспешил уйти за пределы зоны воздействия предстоящего взрыва. Далее мы читаем: «То, что было городом, занятым своими делами в четверть десятого солнечным утром, стало горой наполненного пылью дыма, черного у основания и поднимающегося вверх белым грибом высотой 40 тысяч футов». Потом 9 августа то же самое представление было повторено над Нагасаки.
В первой из этих операций полностью были разрушены 4,1 квадратной мили (10,6 кв. км, по другим данным, 12 кв. км. – Ред.) из почти 7 квадратных миль застроенной территории; 160 тысяч человек было убито и ранено, а 200 тысяч остались без крова. А во втором случае было убито и ранено 120 тысяч человек, но, как добавляет отчет, «многие тела остались неучтенными, оставаясь под развалинами зданий». Поэтому можно полагать, что было убито и ранено не менее 300 тысяч человек двумя сброшенными бомбами, а нападающий не имел абсолютно никаких потерь. (Количество погибших в Хиросиме непосредственно при взрыве составило 70–90 тыс.; к концу 1945 г., с учетом последствий, общее число погибших составило 90—166 тыс. В Нагасаки количество погибших к концу 1945 г. составило 60–80 тыс. – Ред.) Иными словами, такие же разрушительные по количеству жизней акции, как битва на Сомме в 1916 г. и битва при Ипре в 1917 г., были осуществлены и выиграны не за месяцы, а за секунды. Битвы, выигранные группами людей, для которых стратегия, тактика или какой-либо вид боя не значили совершенно ничего. И следует помнить, что это лишь начало истории ведения атомной войны, ибо было сказано, что атомную бомбу можно в итоге сделать «в тысячу раз более мощной и что если бы можно было преобразовать в энергию лишь несколько процентов атомной массы, то человечество сможет по желанию совершить самоубийство». (Действительно, самая мощная термоядерная бомба, сброшенная на полигоне на Новой Земле в 1961 г., имела мощность в 57 мегатонн тринитротолуола, что в 4560 раз больше мощности атомной бомбы «Малыш» (12,5 мегатонны, согласно Книге рекордов Гиннесса), сброшенной на Хиросиму. – Ред.)
Исключая на момент эту мрачную возможность, я хотел бы задаться вопросом: насколько мощь этого нового оружия подтверждает или опровергает то, что я уже написал?
1. Совершенно очевидно, оно поддерживает мое утверждение, что «инструменты или оружие, если бы только можно было найти правильные из них, формируют 99 % победы… Стратегия, командование, руководство, мужество, дисциплина, снабжение, организация и все моральные и физические параферналии войны – это ничто по сравнению с высшим превосходством оружия… в лучшем случае на них падает 1 %, отчего все становится возможным». (Здесь автор не совсем прав. – Ред.)
2. Хотя это не противоречит тому, что я называл «законом военной эволюции» – а именно то, что «цивилизация – это окружающая среда и, следовательно, армии должны приспосабливаться к ее меняющимся фазам, чтобы оставаться пригодными для войны», оно переворачивает этот закон, делая войну окружающей средой, к которой цивилизация, чтобы выжить, обязана приспособиться. Таким образом происходит возврат к условиям, господствовавшим во времена викингов.
3. Этот факт как поддерживает, так и противоречит моему заявлению о том, что в современной войне «качество бьет количество, а не просто большее количество бьет меньшее»: a) это лишает войну пролетарского характера, делая абсурдом идеологию «нации под ружьем» или «нации в арсенале», потому что в атомных сражениях количество людской боевой силы сводится до неуменьшаемого минимума; б) ее ударная мощь настолько велика, что скорее количество, чем качество оружейной мощи в заданное время вероятней достигнет уничтожения противника. Это, похоже, станет абсолютом, как только бомба станет ракетой с атомным зарядом, ибо тогда в любом случае солдат покинет сцену состязания и превратится в испуганного созерцателя войны, ведущейся между бесстрашными роботами. Как я писал в главе 4, «с открытием оружейного пороха… мы переходим в технологическую эпоху войны, скрытый импульс которой состоит в исключении человеческого элемента как физически, так и морально, оставляя один интеллект». Сегодня самой высшей практической формой интеллекта является научная мысль, и с этого момента ее единственная цель – выяснить, как можно противостоять атомной бомбе.
4. Это напрямую ведет к вопросу постоянного тактического фактора: откроет ли наука средство его нейтрализации? До сих пор в истории вооружений каждое новое оружие в конце концов укрощалось. И это не обязательно было какое-то более разрушительное оружие, и иногда это было вообще не оружие. Так, в 1494 г. немногие итальянцы, если такие были вообще, могли найти ответ артиллерии французского короля Карла VIII, но через пятнадцать лет с начала применения этих орудий их высмеяла новая оборонительная система. Этому можно противопоставить другой пример: начиная с 1519 г. рухнули империи ацтеков и инков – перед испанскими аркебузами и артиллерией, потому что они не смогли найти противоядия от этого оружия. (Количество огнестрельного оружия у Кортеса и, особенно, у Писарро было ничтожным. Сработали совершенно другие факторы, но прежде всего качества испанцев как солдат. То, что они сделали в конце XV – в XVIII в., еще ждет правдивого (для широкой публики) описания, как и подвиги испанских и португальских мореплавателей, а также русских землепроходцев и завоевателей Сибири. – Ред.) Тем не менее, даже если бы постоянный тактический фактор развивался своим ходом – что еще необходимо доказать, – то есть если бы он превратил войну в политический инструмент (тема, к которой я вернусь позднее) вместо того, чтобы рассматривать ее как чисто разрушительный катастрофический инструмент, он мог бы в конце концов отказаться от такого деструктивного оружия, ведь, например, готы, вандалы, лангобарды и турки-сельджуки в итоге обнаружили, что наслаждаться своими завоеваниями более выгодно, чем опустошать и сокрушать вражеские страны на примитивных условиях, подобных Потсдамским соглашениям.
Хотя такая перемена была бы разумной, до тех пор, пока племенные инстинкты массы свободно господствуют как во время мира, так и в период войны, мало надежды на то, что она обретет нужную форму. Никогда со времени появления огнестрельного оружия, которое запустило процесс превращения войны в пролетарскую, мораль не падала до таких глубин деградации, как в последней мировой войне. Если бы это катастрофическое падение закончилось вместе с самой войной, то была бы какая-то надежда на благоразумие; но дело обстоит совсем не так, потому что то, что может справедливо быть названо стратегией бесполезности, было перенесено в мирное время в особенно отвратительной манере в виде суда над так называемыми военными преступниками.
Хотя во всех войнах жестокости были в изобилии, а после некоторых, особенно Религиозных войн, следовала резня и расправа, ни одна, насколько я знаю, не заканчивалась поголовными проскрипциями вражеского правительства, государственных деятелей неприятельской страны, чиновников, офицеров полиции, банкиров, ученых, промышленных магнатов и генералов за фактические и приписываемые преступления, совершенные во время войны и даже до нее. Если бы целью было правосудие, тогда оно отправлялось бы беспристрастно, что в отношении Германии и Японии осуществлялось совсем по-другому, поскольку с самого начала охоты на ведьм было обусловлено, что только враг подпадает под действие ответственности за преступные деяния, и несмотря на чудовищные акции со стороны победителей, например катынская бойня (мнения по поводу расстрела польских офицеров разные, однако доказательств, что это сделали немцы (которые позже пытались свалить вину на СССР), предостаточно – от немецких пуль, которыми были убиты поляки, и бумажного немецкого шпагата, которым были связаны их руки, до писем в их карманах. – Ред.), разрушение десятков городов и массовая депортация от 12 до 18 миллионов немцев. «Правосудие, если оно уничтожено, уничтожит; если оно сохраняется, то будет охранять». Эти мудрые слова Ману бросают зловещую тень на Европу из конца в конец.
Такая карикатура на правосудие – не что иное, как насильственное внедрение примитивной жестокости в общество, утратившее всякое ощущение моральных ценностей. Отсюда возникает чувство, что западный мир быстро регрессирует к самому отвратительному периоду Римской империи, в чьих гладиаторских состязаниях жертв разрывали на куски, чтобы умилостивить или угодить кровожадной страсти черни, а сейчас газеты и кино пичкают тем же массы. И как отмечает Лики, рассуждая об этих играх, «…в каждом обществе, в котором жестокие наказания в порядке вещей, эта сторона человеческой натуры [безразличие при виде человеческих страданий] обрела несомненную отчетливость». Далее: «Одно из первых последствий этого вкуса – люди абсолютно не приспособлены к тем спокойным и изысканным развлечениям, которые обычно сопровождают цивилизацию».
Процесс над военными преступниками и истребление евреев, а также ликование по поводу военных зверств, совершенных одной стороной, и их осуждение, если идентичные действия совершаются другой стороной, – все это показывает, что как во время войны, так и после нее нации стали настолько не уравновешены душевно и морально, что если бы это были индивидуумы, то они бы просто считались сумасшедшими. Поэтому стоит ли ожидать от мира, который морально превратился в цирк, что в плане использования атомной бомбы он проявит благоразумие? Как может такое произойти в мире напичканных пропагандой масс, которые в течение шести лет впитали в себя понятие, что единственная цель в войне – это уничтожение врага? Это подкрепляется самыми популярными оправданиями в отношении использования атомной бомбы – а именно что она спасла жизни американцев, уничтожив жизни японцев, как будто спасение и уничтожение жизней – цель войны; если так, то зачем вообще воевать? Ясно, что, если бы можно было выиграть войну без какого-либо ущерба жизни и имуществу, для победителя легче всего было бы установить мир на любых условиях, которых он пожелает. Цель войны – мир, а не спасение или лишение жизней.
Такое же отсутствие баланса видно в предложениях организовать контроль над производством и использованием нового оружия: самой популярной, а поэтому наиболее иррациональной является идея, что цивилизацию от самоубийства может удержать лишь передача изобретений под контроль международного органа, единственного имеющего полномочия на реализацию изобретений. Но как может какое-либо авторитарное супергосударство быть основано на моральном вакууме? И до тех пор, пока эта пропасть в цивилизации не будет заполнена, имеет ли смысл предполагать, что Соединенные Штаты согласятся выбросить за ненадобностью свои существующие атомные заводы и передать весь свой уран какой-то стране, подобно рептилии, пресмыкающейся перед мировой державой? Вероятно ли, что Россия согласится воздержаться от экспериментов в области атомной энергии, которая ныне является главнейшим движителем в мире? (Уже в 1949 г. в СССР было взорвано свое атомное устройство, а в 1953 г. – термоядерная бомба, и противоборствующие стороны, накопив боезаряды, быстро подошли к возможности взаимного уничтожения (что, однако, сдерживало начало «горячей» войны). – Ред.) Если такое произойдет, то оно лишь покажет, что нации более безумны, чем они были, когда такие предложения прозвучали впервые; потому что вся идея поддержания мира через мощь уничтожения – это чистейшее сумасшествие. «Отчего происходят войны и стычки между вами? Разве они не происходят из-за вашей жажды наслаждений этой войной у ваших членов?» (св. Яков).
Такое цепляние за соломинку всем миром, тонущим в своей аморальности, фантастично. Наоборот, чего можно ожидать, так это того, что впредь страны будут воевать за уран (или какой-либо элемент, который окажется еще более разрушительным), сейчас самый важный сырьевой материал для военных целей, так, как в прошлом они сражались за золото, железо, уголь и нефть. Поэтому можно принять на веру, что, пока алчность к материальным вещам доминирует в жизни людей, мир будет длиться только такой отрезок времени, какой необходим нациям для того, чтобы оправиться от последней войны и приготовиться к следующей.
Допуская вероятность сказанного, зададимся вопросом: каково возможное влияние, которое атомная бомба окажет на войну?
Во-первых, давайте рассмотрим эту проблему с точки зрения последней войны. Хотя, как мы знаем, Япония приближалась к коллапсу до того, как появилась атомная бомба, вряд ли стоит сомневаться, что если бы эта бомба была использована в войне на Дальнем Востоке (то есть раньше), то это привело бы к резкому прекращению военных действий. Следует принять наверняка, что, если бы Германия обладала дюжиной таких бомб в день Д (то есть 6 июня 1944 г.), ни один корабль огромной армады, отплывшей из Англии, не достиг бы побережья Нормандии. Кроме того, если бы у немцев было несколько штук в апреле 1945-го, они одним глотком проглотили бы смертельную погремушку, потом поперхнулись бы ею и за две недели навязали бы безоговорочную капитуляцию России, Франции и Великобритании, а может быть, и Соединенным Штатам тоже. (Чтобы остановить лавину советских войск, нужны были, очевидно, многие десятки атомных бомб. Автор, наверное, не знал, что только в 1945 г., добивая врага, Вооруженные силы СССР потеряли только в качестве безвозвратных потерь 801 тыс. чел. (немцы раза в три с лишним больше только убитыми). И эту армию остановить десятком ядерных взрывов? (Потери были бы на порядок меньше, чем при бомбардировке городов.) – Ред.)
Из одних только этих двух возможностей видно, что уже последняя война стала такой же устаревшей, как и Троянская, и, поскольку главной целью войны остается уничтожение, все сегодняшние наземные, морские и воздушные силы должны быть отправлены на свалку. Ибо в войне лабораторий какое же место остается для морского флота, армий и военно-воздушных сил; для воинской повинности, милиции или добровольной службы; для танков, артиллерии и пехоты; для крепостей, защищенных границ и стратегических железных дорог; для военных академий, школ и штабных училищ, и для генералов, адмиралов и маршалов авиации?
Такие заявления – ни в коей мере не преувеличение, и это покажут приводимые далее факты. Известно, что первая модель атомной бомбы, когда она сдетонировала на высоте 600 м и уничтожила застроенный район площадью свыше 4 кв. миль (то есть свыше 10 кв. км, по другим данным 12 кв. км), доказала, что никакая армия не уцелеет, если подвергнется атаке даже небольшой эскадрильи, несущей атомные бомбы. То же самое применимо и в отношении морского флота, даже если он будет состоять из подводных кораблей, потому что от глубинных зарядов, эквивалентных по мощности 20 тысяч ТНТ, устоять невозможно. Опять то же самое можно сказать и об авиации, когда бомба в комплексе с радаром (радиолокацией) используется в качестве «высотного заряда», в отличие от глубинного заряда. Так как с помощью радара удалось в туманный день и на удалении от 25,6 до 27,5 км тремя 9-дюймовыми снарядами из 33, выпущенных батареями Дувра, поразить «Шарнхорст», шедший со скоростью 30 узлов (12 февраля 1942 г. в ходе подрыва немецкой эскадры (линкоры «Шарнхорст» и «Гнейзенау», тяжелый крейсер «Принц Ойген») из Бреста в Северное море. – Ред.), то то же самое можно будет сделать и атомными снарядами и ракетами против авиации на такой же или даже большей дистанции, и отметим в этом случае, что попадать точно в цель не обязательно. А поскольку ситуация именно такова, можно допустить, что ракета, несущая атомную боеголовку, станет главным оружием, единственная цель которого – Взрыв. Тогда война станет похожей на извержение вулкана Кракатау (27 августа 1883 г., во время которого погибло более 36 тыс. чел. – Ред.).
Вместо городов, обнесенных стенами, как это происходило в век викингов, мы можем представить себе картину целых стран, опоясанных радарными установками, беспрерывно вслушивающимися в небо в поисках первой джазовой ноты радиовещания на тему уничтожения. Вблизи от этих приборов будут спрятаны две тактические группы заряженных атомом ракет, одна наступательная, а другая – оборонительная. Первая сможет достать любой большой зарубежный город в мире, потому что до того, как начнется война – объявлять ее было бы крайним сумасшествием, – ни одна страна не будет знать, кто среди остальных стран – настоящий враг. Вторая тактическая группа будет направляться радарными установками, и, как только они просигналят о полете вражеских атакующих ракет, направляющихся к ним, оборонительные ракеты автоматически будут пущены радаром, чтобы взлететь в небеса и взорваться в любой части кубического пространства в атмосфере, куда, как решит радар, войдут вражеские наступательные ракеты в расчетное время. Потом за сотни миль над поверхностью Земли разыграются бесшумные сражения между взрывом и контрвзрывом. В ходе прорыва атакующих средств агрессора над Лондоном, Парижем или Нью-Йорком будут возникать грибовидные облака дыма и пыли, достигающие высоты 40 тысяч футов (12 км с лишним), а так как никто не будет знать, что происходит наверху или за рубежом, или знать наверняка, кто с кем воюет – не говоря уже о том, за что воюет, – война будет продолжаться в виде агрессивного вечного движения до тех пор, пока не взорвется последняя лаборатория. Затем, если на Земле останется какая-то жизнь, несомненно, соберется конференция, чтобы решить, кто стал победителем, а кто – побежденным, и последний будет ликвидирован, как военный преступник.
Сейчас эта картина «спятившего» Марса столь же возможна, как и любая другая. Но следует отметить, что не важно, в какой форме будут происходить атомные войны, ибо единственное, что важно, – это то, что все страны будут готовы воевать в них, потому что в век атомной энергии малая страна будет столь же мощной, как и большая. Посему данный потенциальный факт будет висеть над главой мира, как дамоклов меч. Его нить можно будет умышленно перерезать, но с учетом напряжения, в котором будут жить все народы, куда более вероятно, что она будет перерезана случайно: возможно, какой-нибудь маньяк нажмет на кнопку или неисправный предохранитель запустит всю машину.
Абсурдность этой ситуации совершенно очевидна, и, даже если это не пробужденная мудрость, в совсем недалеком времени она будет смешить людей. Основывать цивилизацию на деструктивной мощи войны – это такая же идиотская идея, как и базировать свое здоровье на разрушительной силе хирургии. То, что веками проблескивало это мировоззрение шиворот-навыворот, подтверждается человеческими поисками и находками вслепую всемирного государства без войн. И, как и следовало ожидать, эта цель стала обретать форму вскоре после всеобщего принятия огнестрельного оружия, поскольку такое состояние требовало мощи, чтобы охранять его и поддерживать в нем порядок. Эти поиски заслуживают краткого обзора, потому что до сих пор все они завершились провалом. Дьявол войны отказался быть изгнанным силой добрых намерений, да и щит его невозможно разрубить оружием, которым владеет много рук.
Первым достойным внимания предложением является «Великий проект» (Grand Design) Сюлли. Герцог де Сюлли (1559–1641, гугенот из ближайшего окружения Генриха IV, из небогатых дворян, выдвинулся в период Гугенотских войн (1562–1594). В 1599–1611 гг. был сюринтендантом (министром финансов). Укрепил финансовое положение Франции. – Ред.) выдвинул проект федеральной Европы из пятнадцати государств с армией и флотом, отданными в распоряжение ее сената. «Преуспеть в исполнении этого плана, – оптимистически писал он, – будет нетрудно, если мы предположим, что все христианские короли единодушно приступят к нему». Следующая схема была предложена Уильямом Пенном вскоре после завершения Тридцатилетней войны. Его проект, как и Лига Наций, опирался на моральные санкции без полицейской мощи. В 1713 г. за этим предложением последовал разработанный аббатом Ш. Сен-Пьером Проект вечного мира (Projet de la Paix Perpétuelle), о котором позже прусский король Фридрих II Великий высказался так: «Это самая достижимая вещь; для ее успеха не хватает только согласия Европы и еще нескольких подобных мелочей». Затем в 1761 г. увидел свет труд Руссо «Рассуждения о вечном мире» (Jugement sur la paix Perpétuelle); далее, в 1795 г. – работа Иммануила Канта под названием «О вечном мире» (Zum ewigen Frieden), после чего появилась самая первая настоящая, хотя и далекая от практики миротворческая организация – Священный союз (1815) (союз Австрии, России и Германии, возникший с целью обеспечения незыблемости решений Венского конгресса 1814–1815 гг. – Ред.), который, как говорил в то время Меттерних, скоро доказал, что является «трескучей пустышкой». Наконец, в 1919 г. пришла Лига Наций. Она также потерпела неудачу, и все же, поскольку в человеческой груди живет вечная надежда, теперь у нас есть Думбартон-Окс (конференция в Думбартон-Оксе (усадьба в Вашингтоне) 21.08— 7.10.1944, где была признана необходимость международной организации по поддержанию мира. – Ред.) и Сан-Франциско (где в июне 1945 г. была образована ООН), и в воображении миллионов создается Супергосударство. Все, что нужно этому Государству, – это сосредоточенно поразмышлять над атомными яйцами, когда из страха высиживания и вылупливания из них лев будет лежать рядом с ягненком, а волк войны прекратит свой вой.
Возможно ли такое? Да, если сионские мудрецы, или как там они себя еще называют, устранят причины войны (намек на программу, изложенную в «протоколах сионских мудрецов», а также на то, что за спиной отцов-основателей ООН (США, Англии и СССР) стояли все те же «мудрецы», только в разных декорациях – финансово-олигархических в случае англосаксов и марксистских в варианте СССР. При острой необходимости, как показал конец XX в., декорации иногда можно сменить. – Ред.), и нет, если им не удастся это сделать, потому что слишком часто велись заграничные войны, чтобы не дать выхода этим причинам, ведущим к внутренним революциям и гражданским войнам. А если это будет нет, тогда все, что произойдет, – это то, что один тип конфликта будет сменяться другим – тип, повсеместно принятый как самый худший. Человеческий мир взорвется, как огромный вулкан, он будет разрушен на куски непрекращающейся чередой разрушительных социальных землетрясений, в которых кастеты, автоматы, бритвы и полицейские дубинки со свинцом окажутся более практичными вещами, хотя и обладающими менее разрушительной немедленной силой, чем атомные бомбы. В самом деле, может возникнуть такое состояние дел, в котором на атомные войны будут смотреть скорее как на благословение, чем на проклятие.
Понятно, что Мировое государство, опирающееся на одну силу, – это не решение. Поэтому мы вновь оказываемся у стартовой позиции, ибо войны – это особенный вид ребенка – его нельзя выплеснуть из ванны вместе с водой.
Строить на разуме, а не на силе – это наша единственная надежда, поэтому дайте нам попробовать это.
В возрасте, в котором, как говорят, Великий архитектор Вселенной начинает «проявляться как чистый математик», нисколько не странно, что человеком овладевает страсть к количествам, магнитудам, объемам и измерениям и в результате эта огромность, чудовищность, грандиозность и колоссальность информирует его мозг. За шесть лет войны он научился измерять победу по шкале материальных вещей – в тоннах и долларах, – пока вместе с Аттилой (этим Бичом Божьим) он не увидел физического уничтожения как одной и единственной цели войны. Так, логически, его лозунгом стала «безоговорочная капитуляция»: не принимая никаких возражений, он добивался уничтожения.
Такова популярная рамка, в которую отныне укладывается война; и все-таки историческая концепция – весьма разноплановая вещь, потому что ей приходится иметь дело с причинами и целями, а не просто с измерениями и цифрами. Война, какую бы форму она ни принимала, до недавних пор и с небольшими исключениями велась для того, чтобы достичь более выгодного мира, чем тот, который был ею нарушен. А что означает «выгодный»? Здесь ответ зависит от состояния общества в заданный момент времени. Если оно исключительно варварское, как во времена первобытной охотничьей общины, военная цель состоит в уничтожении врага, а политическая цель – в оккупации его территории. Если менее варварская, как, например, в период более поздней земледельческой общины, тогда первой целью становится захват врага в плен – убийство становится чисто случайным явлением, и его следует избегать, – а вторая цель состоит в порабощении противника. Сразу же будет видно, что в обоих вариантах фундаментальная причина войны носит экономический характер; в одном случае это нехватка охотничьих угодий, а в другом – рабочих рук в сельском хозяйстве. И хотя есть много других причин, в основе войны лежат экономические.
В нашей существующей и высокоинтегрированной индустриальной цивилизации главными причинами войны являются сырьевые материалы, зарубежные рынки сбыта и их райдеры (особые требования в приложении к договору. – Пер.), тарифы, эмбарго и любимые национальные темы; нельзя забывать и об отрицательных факторах, приближающих состояние войны, – это неблагоприятный торговый баланс, долги и безработица. Поэтому цель войны все еще состоит в обретении богатств, благ. Но по сравнению с прошлыми временами есть и разница: в то время как в аграрной цивилизации богатства автократические, в индустриальном обществе они взаимозависимы, богатство одной нации зависит от богатств всех других народов, как в общине здоровье одного человека зависит от здоровья всех других лиц. Поэтому уничтожать богатства врага столь же глупо, как и в охоте за рабами убивать этого же врага или в погоне за охотничьими угодьями не захватывать покоренные земли.
Поэтому понятно, что, поскольку атомная бомба может принести победу в войне, само собой разумеется, что в машинной цивилизации она не может принести выгодный мир, пока враг сразу же не капитулирует, что он вряд ли станет делать, если будет вооружен подобным же образом. Даже война, как таковая, не может этого сделать, если только рассматривать ее как какую-то хирургическую операцию, а не просто как бойню. В то время как задачей хирурга является удаление опухоли и т. п. (причины войны) при наименьшей потере крови и жизненных сил (богатства) для своего пациента (врага), цель мясника – как можно быстрее убить животное (врага), чтобы выпустить из него всю кровь и все жизненные силы. Но если этот мясник станет резать свой скот так, что хорошая баранина и говядина будут искромсаны на молекулы, его справедливо назовут сумасшедшим, потому что результатом (победой) будет не ресторанный бифштекс (выгодный мир), а острая нехватка мяса (невыгодный мир). И тем не менее с таким положением дел мир столкнулся сегодня.
Если бы государственные деятели консультировались с Клаузевицем, они бы не впали в заблуждение, которое я назову «ошибкой Черчилля», который использовал военные средства для достижения политических целей. По Клаузевицу, война для государственных деятелей и война для солдата – две разные вещи. Для первых «война – это продолжение государственной политики иными средствами», а для последнего «война – это не что иное, как дуэль в увеличенных масштабах». В первом случае война – это «продолжение политической коммерции», а в другом – «уничтожение вооруженных сил противника – цель всех сражений». Хотя эти аспекты войны дополняют друг друга, их соответственные цели антагонистичны. То, что для первого – сдерживание, для второго – насилие. Поэтому, если второй затмит первого, он перестанет быть инструментом, а вместо этого станет хозяином, и возврат к умеренности, которой требует мир, станет невозможным.
Клаузевиц исключительно четко выразил это следующим образом: «То, что политическая точка зрения должна полностью закончиться, когда начинается война, потенциально возможно только в состязаниях, где из чистой ненависти идет война не на жизнь, а на смерть. Каковы войны в реальности… так это только выражение или проявление самой политики. Подчинение политической точки зрения военной противоречило бы здравому смыслу, ибо эту войну объявила политика; это область интеллекта, а война – только лишь инструмент, и не наоборот. Поэтому подчинение военной точки зрения политической – это единственно возможная вещь».
До 1914 г. военная политика Англии основывалась на этой субординации, и до этой даты все войны Англии со времен Кромвеля были основаны на политике равновесия сил, цель которой заключалась в том, чтобы не позволить ни одной европейской нации установить гегемонию над Европой. Поэтому, когда Англия сама вступала в союз со второй по силе державой или с коалицией держав, ее целью было не уничтожение самой сильной страны, потому что это постоянно нарушало бы баланс сил, а вместо этого стремилась урезать силу сильнейшего до уровня, который бы считался восстанавливающим этот баланс, а когда этот уровень достигался, тогда и вести переговоры о мире.
Необходимо отметить, что до 1914 г. все английские войны, как и войны других наций, были политическим инструментом, ибо целью каждой из них было обеспечить победителю более выгодный мир, и даже в самой агрессивной войне агрессор никогда не ставил перед собой цель разгром врага через разрушение его страны. Поэтому сейчас народы стоят перед вопросом: можно ли использовать атомную бомбу с пользой в духе Клаузевица в противоречии с методами ведения войны в духе Черчилля?
Если постоянный тактический фактор останется в силе – то есть если будет найдено противоядие от атомной бомбы, которое частично или целиком нейтрализует ее разрушительную силу, – возможный ответ: да. Но если этого не произойдет, ясно, что, если будущие противники прибегнут к войне как к политическому инструменту, атомная бомба настолько разрушительна, что несколько боевых операций в этих ограниченных конфликтах могут гарантировать ее использование. Это становится очевидным, если проанализировать последнюю войну.
Чтобы отразить нападение агрессора, обороняющемуся придется взорвать свою страну и народ на молекулы, и, как только этот обороняющийся будет уничтожен, все, что агрессор выиграет, – это чашка пыли.
Тем не менее неразумно предполагать, что, даже если нации согласятся не использовать атомные ракеты в следующей войне, они не будут готовы использовать смертоносный газ. Кроме того, до тех пор, пока аморальность и пропаганда остаются тем, что они есть на самом деле, несмотря на миролюбивые заверения, ратификации и торжественные декларации не использовать атомное оружие, как только ситуация станет критической, оно будет использовано, причем в самом полном объеме. Думать иначе – значит пренебречь прошлым опытом.
Поэтому, каким бы желанным ни был возврат к ведению войны по Клаузевицу, несправедливо было бы обходить молчанием тот факт, что сегодня мир стоит перед лицом войны в стиле Черчилля – с кровопролитием, взрывами и сожжением путем разрушения и уничтожения, каким бы безумным и невыгодным это ни было. Так что единственный путь – это принять мир таким, какой он есть, – то есть как гигантскую психиатрическую больницу, в которой те, кто сохранил рассудок, – ее потенциальные ментальные патологоанатомы и психиатры. И поскольку мощь ведения войны на уничтожение вырабатывается в физико-химических лабораториях, ее нейтрализацию надо искать у психопатологических аналогов этих лабораторий. Человечество в целом необходимо положить на операционный стол и изучить под микроскопом причины его интернациональных милитаристских недугов.
Возможно ли это? Очевидно, да, учитывая, что сегодня, кроме патологии войны, созданы все мыслимые области науки. Хотя биологи, антропологи, психологи и т. д. проникают внутрь человеческой природы и выясняют, почему человек столь отвратителен, они оставили невыясненным вопрос: почему в этот научный век народы сражаются с народами? Это не может быть просто оттого, что они состоят из индивидуумов, которые все еще по-примитивному воинственны, ибо меньше чем за год до начала последней войны волна облегчения прокатилась по Европе – включая Германию, – когда Чемберлен привез из Мюнхена «мир для нашего времени». Ни одна страна не хотела войны; и все-таки война началась, и это произошло потому, что никакой «клочок бумаги» не может разогнать колдовством болезни мира, как нельзя этого сделать и с тифом или холерой.
Этой проблемы я уже касался, в первый раз во введении, а потом, когда шел анализ ведения войны в XVII в.; и также я отмечал, что болезнь войны заложена в нашей цивилизации и что в основе своей ее можно проследить до господства машины над человеком. Поэтому, как заявил президент Гарвардского университета Дж. Б. Конент в 1937 г., «…эрудиция должна заниматься исследованием как внутренней структуры экономики, так и строения атома».
Это первая существенная проблема, потому что, хотя причин войны много – биологические, психологические, образовательные, стратегические, традиционалистские и т. д., – фундаментальные причины в нашей машинной цивилизации – финансовые и экономические. Чтобы доказать истинность этого утверждения, давайте на момент оглянемся назад на нашу недавнюю историю.
Что стало причиной возвышения Гитлера и национал-социализма? Экономические руины, в которые была превращена Германия Версальским договором, усугубленные мировым финансовым кризисом 1929–1933 гг., который сделал миллионы людей безработными. Далее, как только этот кризис вознес Гитлера к власти, он поставил германские финансы в зависимости от производства, а германскую внешнюю торговлю построил на субсидируемой бартерной системе. Эти инновации были настолько успешными, что для наций, традиционно торговавших по золотому стандарту, стало очевидным, что, если они не прекратят эту практику, их собственные экономические системы в конце концов постигнет крах.
Например, 2 декабря 1938 г. достопочтенный Р.С. Хадсон, министр британской внешней торговли, заявил: «Ее (Германии) методы уничтожают торговлю и создают хаос по всему миру. Им необходимо дать отпор». А 25 января следующего года уважаемый Руперт Э. Бекетт, председатель Вестминстерского банка, произнес следующее: «Если эти страны продолжат использовать такие неортодоксальные методы, тогда мы должны бороться с ними, вступив в их игру, а если мы будем бороться, мы победим».
Опасаясь экономического окружения и блокады, Гитлер ускорил претворение в жизнь «идеологии жизненного пространства», целью которой являлось установление германской экономической гегемонии над Европой. Поскольку это напрямую наносило удар по британской и американской внешней торговле, столкновение было неизбежным, и 1 сентября 1939 г. оно произошло, ибо 1 сентября Гитлер вторгся в Польшу.
Когда летом 1941 г. казалось, что Германия побеждает, что мы видели? Атлантическая хартия, восемь пунктов которой, будь они воплощены в жизнь, смогли бы, по крайней мере, ослабить экономические причины войны. Потом, три года спустя, когда Германия отступала по всему фронту, что последовало? Не подтверждение этой хартии, а вместо этого одна открытая декларация за другой о том, что те самые причины, которые привели к войне, должны заложить фундамент мира: Бреттон-Вудс и его золотой стандарт (Бреттон-Вудское соглашение (июль 1944 г.), по которому доллар стал, наряду с золотом, мировыми деньгами. Для доллара был установлен золотой стандарт и твердый обменный курс: 35 долларов за 1 тройскую унцию (31,1 г) золота. Эта система рухнула в начале 1970-х гг. – Ред.), Думбартон-Окс и его лига (основы будущей ООН. – Ред.) и господин Моргентау с его пасторализмом (экономическим уничтожением) Германии. (Генри Моргентау (1891–1967), министр финансов США, известный сионист, предложивший расчленить Германию на несколько зависимых государств, в которых планировалось уничтожить промышленность, вырубить леса, а население, доведенное нуждой до полного отупения, должно будет выращивать картофель и иное пропитание под контролем союзной, оккупационной администрации и воинских контингентов. На Крымской конференции Сталин принципиально высказался против этого плана (а Рузвельт и Черчилль были за), и он принят не был. Так что Германия должна помнить, что ее расчленение на 5–7 аграрных государств остановил руководитель Советского Союза, и никто другой. Рузвельт же ранее (в Квебеке в 1944 г.) говорил: «Мы должны либо кастрировать немцев, либо обращаться с ними так, чтобы они не могли воспроизводить население». Тем не менее в 1945–1950 гг. населению побежденной Германии, и особенно в западных зонах оккупации, а также на территориях, отошедших к Польше и возвращенных Чехословакии, откуда оно выселялось, и германскому населению, депортируемому из других стран Восточной Европы, где немцы жили многие сотни лет, пришлось испытать голод и нужду. Умерли (от голода или т. н. «преждевременной» смертью) миллионы немцев. И только в 1950-х гг. западные державы, во многом благодаря примеру изменений к лучшему в советской зоне оккупации, стали менять свою политику по отношению к немцам в западных зонах оккупации, где в 1949 г. возникла ФРГ (в ответ на Востоке была провозглашена ГДР). Теперь немцы снова понадобились – на случай войны с СССР («горячей», а холодная шла вовсю). Как говорится, «было бы счастье, да несчастье помогло». А Моргентау остаток активной жизни занимался проблемами сионизма и Израиля. – Ред.)
Торговля Великой Германии с Юго-Восточной Европой (% от торговли каждой страны)
Потом, в 1945 г. состоялись конференции в Сан-Франциско и Потсдаме, заложившие основы того, что можно было бы назвать «миром по Моргентау», потому что были приняты многие его предложения. Географически Германии суждено было сократиться на треть, и от 60 до 70 миллионов немцев были обязаны разместиться на территории, уступающей по размерам Великобритании, и, поскольку германская промышленность, как планировалось, должна подвергнуться деиндустриализации, это означало, что страна, вероятно, не сможет выдержать такую плотность населения.
Комментируя эти решения, журнал «Экономист» писал: «Потсдамское соглашение не продлится десяти лет, а когда оно будет разорвано, не останется ничего, кроме балансирования на краю пропасти международной анархии между цивилизацией и атомной бомбой».
Выходит, что опять «финансовые круги», как вежливо именует их Делиси, победили, и, как Бурбоны, их члены ничего не поняли с 1918 г. и ничего не забыли. Вытеснив с арены своих самых могущественных торговых соперников – Германию и Японию, – сейчас они лихорадочно занялись восстановлением своего прежнего рэкета.
Поскольку форма ростовщичества была одной из главных причин последней войны, она, несомненно, станет одной из главных причин войны будущей.
Тогда каковы шансы на то, что патология войны будет поощряться? Никаких! Потому что, даже если и будет создана такая наука, патологов будут либо подкупать, либо склонять к совершению преступлений и вводить в заблуждение, либо, что куда более вероятно, будут отбирать «финансовым кружком» для того, чтобы скрывать, а не раскрывать экономические причины войны.
Следует ли тогда последнюю главу «Жажды власти» озаглавить «Жажда уничтожения»? Не будут ли слова Льюиса Мамфорда, приведенные в предыдущей главе, заключительной фразой в истории вооружений: «Общество, утратившее свои жизненные ценности, имеет склонность к религии смерти»? Являются ли террор и разрушение целями стратегии и тактики? Суждено ли Европе, возникшей из геройства древних и рыцарства истинно верующих, потонуть в трясине убийств и быть погребенной в кратере слепой жестокости?
Я так не думаю. Напротив, я верю, что, как только удастся обуздать внутриатомную энергию, цивилизация очистится от своих финансовых и экономических недугов. Что раскроются глаза людей и что с Малиновски станет видно, что «работает мощная пропаганда, которая пытается навязать нам убеждение, что война – это выражение борьбы за существование, что она связана с врожденным и неизбежным для человека чувством драчливости или агрессивности; что война как средство отбора была, есть и будет столь же неизбежна, сколь и полезна. Правильно ли это? Дайте мне возможность воевать по-старому, и я стану таким же энтузиастом войны, как и любой член самой воинствующей пропагандистской организации… Совершенно совместимым с принципом выживания сильнейшего был старый тип ведения войны. Но современная война – это идиотское выражение господства машины над человеком… Можно хвалить достоинства современной войны, только если закрыть глаза на ее реалии… война стала… деструктивным анахронизмом, бесполезным как инструмент, непрактичным как средство международной политики, абсолютной тратой всего лучшего, что имеет наша цивилизация».
То, что атомная энергия распахнет врата в новую эпоху, – не сон перегруженного мозга, потому что процесс расщепления атома хорошо известен – он уже не является секретом. Кроме того, ученые уже не только могут превратить один элемент в другой, но и, похоже, уже нашли способы высвобождения внутриядерной энергии в иной форме, нежели взрыв. Поэтому с немалой долей вероятности можно предсказать, что близится день, когда наука подарит человечеству не только почти неограниченную мощь передвижения, двигательной активности, но также и долгожданный философский камень.
Когда Век изобилия станет свершившимся фактом, какое же место в нем займут золотые стандарты, кредиты, долги, зарубежные рынки, тарифы, эмбарго, полная занятость и все прочие атрибуты черной магии Века «хватай и хапай»? Каждая нация будет иметь столько материальных ценностей, сколько пожелает за такую низкую цену человеческого труда, что сады Гесперид (дочери Атланта и Геспериды, жившие в саду, где росли золотые яблоки, подаренные Геей богине Гере в день свадьбы. Похищение яблок из сада Гесперид, охранявшихся драконом, было одним из 12 подвигов Геракла. – Ред., согласно БСЭ) перестанут быть мифом, а превратятся в реальность. Дракон изнурительного труда будет побежден новорожденным Гераклом – Могучим атомом.
И наконец, что же с войной?
Как я уже показывал, нынешняя эпоха Жажды начала свое существование с открытием оружейного пороха не просто потому, что взрывчатка способна легче преодолеть сопротивление, нежели холодная сталь, но и потому, что порох ускорил военный прогресс. Я уже проследил его вехи со времен Роджера Бэкона (и ранее. – Ред.) и, среди прочего, надеюсь, дал понять, что огнестрельное оружие изменило ход истории, заменив средневековую концепцию войны как соперничества между правым и неправым на светскую идеологию – поединок между двумя волями, чтобы достичь того, что каждой из них представляется более выгодным миром. В то время как церковная война была духовной борьбой, для светского государства это политическое соперничество. Но война, основанная на расщеплении атомов, есть, как это принято сегодня считать, чисто техническое соперничество – поединок между конкурирующими лабораториями, в котором цель общая – уничтожение: уничтожение настолько абсолютное, что оно потрясает весь базис сегодняшней политики силы, делая власть практически всемогущей, а поэтому суперполитической, потому что вся сконструированная до настоящего времени политика стирается и уничтожается.
Так что это, вероятно, подкрепляет представление М. Блоха о том, что война в индустриальной цивилизации уже не является выгодным апелляционным судом. Значит ли это, что история вооружений приближается к своему концу: что разработка оружия завершила свой ход и вот-вот уничтожит саму себя, взорвав постоянный тактический фактор?
Хотя на этот вопрос может ответить только будущее, мне не кажется, что этот ответ будет положительным по следующим причинам:
1. Оружейный порох, основав светское государство, в конце концов искоренил религиозные причины войн, использование атомной энергии, резко ограничив экономические причины, в конце концов создаст техническое или научное государство, в котором станет совершенно очевидным, что материальное разрушение – столь же невыгодная цель войны, как и духовное уничтожение во имя религии было невыгодным для светского государства.
2. Оружейный порох имел чисто взрывную ценность, атомная же энергия имеет двоякую ценность, ибо ее также можно использовать и в качестве главного движителя, а не только как главного ликвидатора.
3. Несомненно, что электронные устройства будут использованы для управления метательными снарядами, поэтому они будут применяться не только для обнаружения приближения последних, но также и для искажения их траекторий и, тем самым, увода от целей.
Эти три возможности – предотвращение экономического разрушения, атомная энергия как источник энергии и электронные устройства как средства обороны – все указывают на постоянный тактический фактор, остающийся в действии. А поэтому давайте исследуем эту возможность детальней.
В сравнении с прежними взрывчатыми метательными снарядами атомная бомба обладает одним исключительным отличием. Дело в том, что ее разрушительная мощь столь огромна, что ее нельзя нейтрализовать какими-либо известными средствами прямой защиты. Броня бесполезна точно так же, как и земляные укрепления. Чтобы избежать истребления, можно поместить все сообщество под землю. Однако такое средство защиты в действительности непрактично не только из-за затрат труда и денег, а потому, что есть очевидные пределы глубины ухода под землю. Кроме того, взрывная мощь бомбы настолько велика, что можно нейтрализовать косвенную оборону, которая, например, отклоняет бомбу (ракету) от ее курса. Предположим, что на Лондон направлены 100 атомных ракет, и пусть 99 удалось отвести от цели, но лишь одной боеголовки, которой удастся прорвать электронную защиту, будет достаточно, чтобы уничтожить львиную часть этого города; и наоборот, если будет сброшено 100 самых крупных нынешних авиационных бомб и взорвется лишь одна из них, причиненный ущерб будет незначительным. Это уже что-то новое, потому что в прошлом все, что ожидалось от косвенных средств обороны, – это уменьшение опасности, а не ее полное устранение.
Поэтому оборонительные средства противодействия недостаточны. Значит, надо искать наступательные средства противодействия, и если надо избежать невыгодного разрушения имущества, то не стоит искать превосходства в разрушающей мощи – в большем числе атомных бомб или в их размерах, – а, напротив, в скорости передвижения, которая ведет к быстрой оккупации, в противовес быстрому разрушению вражеской страны.
Так как такое наступление должно осуществляться в течение часов или дней, а не месяцев или лет, как это было в последней войне, любой вид авиации с бензиновым двигателем становится совершенно бесполезным. Вместо этого нужны самолеты, способные лететь со скоростью несколько тысяч миль в час и отрывать от земли тысячи тонн груза. Такие воздушные суда – это ракетные корабли, движимые атомной энергией.
С вводом в практику таких воздушных кораблей картина войны сразу же вернется в норму. Оккупация впредь станет стратегической целью, а уничтожение способности врага к сопротивлению – средством достижения этой цели. Уничтожение не с помощью суператомных бомб, а, как и до сих пор, оружием различных типов и мощи, сконструированных для того, чтобы дать возможность армиям, летающим на ракетах, осуществить то, что тактически необходимо: преодоление чужой воли своей, и не просто сокрушения силой силы или уничтожения средств уничтожения, но в максимально короткое время и при минимальном материальном ущербе, чтобы можно было добиться выгодного мира.
Если бы в последней войне Германия была оккупирована без разрушения ее городов и промышленных центров, то сегодняшнее общественное спокойствие было бы намного стабильнее.
Безумная война может привести только к безумному миру, а вести войну так, чтобы она наверняка закончилась невыгодным миром, – явный идиотизм.
Именно такой идиотизм через всю историю сделал военное мышление очень опасным инструментом управления политикой, ибо воин воспринимает разрушение так, как утка – воду, хаос для него – норма. Ведь уничтожать легко, и уничтожение не требует значительных затрат творческого мышления. Индустриалист нашего времени приходит буквально на мгновение, поскольку строительство для него – некая самоцель.
Обе точки зрения алогичны, потому что и в мирное время, и в войну управляющим фактором является не строительство и не уничтожение, а, напротив, их полезность. Хотя может быть полезно построить небоскреб высотой в 100 этажей, но бесполезно строить его высотой в 1000 этажей; и хотя может быть полезно создать атомную бомбу, которая уничтожит крепость, но бесполезно создавать такую, которая превратит в пыль целую страну – зачем? В первом случае потому, что дом – это нечто для житья, а не для путешествий внутри его, а во втором случае потому, что война, как она ведется сегодня, – это спор между живыми существами, и ее нельзя уладить с мертвыми. Уничтожение врага определенно положит конец войне, но также наверняка оно не принесет выгодного мира.
Во всем есть средство, средний путь, именуемый «здравым смыслом», вне которого человек вступает в джунгли безумия, в которых бродят монстры – зоологические, духовные, политические и материальные: динозавры, всеобщие символы веры, мировые диктаторы и атомные бомбы. Гигантизм – это явный знак того, что данный вид или сама цивилизация приближаются к своему концу. Секрет войны не следует искать в размерах, ибо еще 2 тысячи лет назад Лукреций (Тит Лукреций Кар в I в. до н. э. популяризировал учение Эпикура. – Ред.) отмечал: «Все, чем сейчас питаются животные ради дыхания жизни, либо ловкостью, либо смелостью или скоростью сохраняло их род с самого начала их существования». И в наступающем веке атомной энергии среди этих трех компонентов главенствует скорость.
Если принять это за истину, тогда две главные проблемы вооружения, с которыми сегодня сталкивается мир, формулируются так:
1. Использование атомной энергии.
2. Разработка инструментов войны на базе этого исходного движителя.
Не упразднить войну, но, пока стремление к бою остается частью человеческой натуры, навязать волю победителя побежденному с минимально возможными разрушениями для обоих, потому что уничтожение никогда не было больше чем средством для достижения этой цели.
Так что мы будем действовать так, как сказал однажды Томас Фуллер: «Когда рушатся наши надежды, давайте запасемся терпением». Ибо «в дьявольских вещах есть какая-то душа доброты, если человек внимательно извлечет ее капля за каплей» – так писал более великий, чем он (Шекспир У. Генрих V. – Пер.).
