Глава 6

Век нефти

Когда XIX столетие завершало свой последний виток и в течение тех лет, когда нации под ружьем вступали в «ящерный» этап своего развития, изобретения, которым было суждено произвести революцию в базовой концепции, стали приобретать практические формы. Двумя наиболее судьбоносными стали двигатель внутреннего сгорания и беспроволочный телеграф. Первый явился прямым следствием быстрой добычи нефти в Соединенных Штатах начиная с 1859 г., а происхождение второго можно косвенно проследить к 1842 г., когда Сэмюэль Морзе впервые провел эксперимент с прерывистой металлической электрической цепью.

Как коммерческое предложение двигатель внутреннего сгорания впервые ввели в практику Ж. Ленуар (1860) и, более совершенный, Н.А. Отто в 1867 г. (а в 1876 г. Отто создал 4-тактный газовый двигатель, обладавший всеми основными элементами современных двигателей этого типа. – Ред.). 9 лет спустя, в 1885 г., Готлиб Даймлер улучшил этот двигатель, и, поставив небольшой бензиновый мотор внутреннего сгорания на велосипед, он создал мотоцикл, первое транспортное средство, движимое нефтью. В 1886 г. бензиновый двигатель установили на 4-колесную повозку, а в 1895 г. состоялись первые автомобильные гонки. Трасса проходила от Парижа до Бордо и обратно, победитель преодолел 744 мили (ок. 1200 км) со средней скоростью 15 миль (24 км) в час. Затем был одержан самый революционный триумф. 17 декабря 1903 г. в районе Кити-Хок, Северная Каролина, Орвилл Райт на аэроплане, движимом механической энергией, пролетел в воздухе 12 секунд. Шесть лет спустя француз Блерио на самолете-моноплане перелетел Ла-Манш между Кале и Дувром за 31 минуту. Так через 3 тысячи лет легенда о Дедале стала реальностью. Родилась энергия, которой предназначено судьбой через половину столетия преобразить лик войны, потому что громовые молнии Иова снова можно было метать с небес на землю.

Второе изобретение – беспроволочный телеграф – впервые обрело теоретическую форму в 1887 г. благодаря Рудольфу Герцу. Он доказал, что при определенных условиях электрическая искра создает эффект, который распространяется в пространстве в виде электрической волны. Тогда Гильермо Маркони обратил внимание на изобретение устройства, которое могло бы выявлять эти волны, и он достиг такого успеха, что в 1897 г. передал беспроволочное сообщение на расстояние в 9 миль, а в 1901 г. – свыше 3 тысяч миль. (Открыл радио в 1895 г. наш соотечественник А.П. Попов. – Ред.)

Эти два изобретения создали военные возможности, выходящие за пределы всего, что было уже достигнуто с помощью как оружейного пороха, так и энергии пара. Первое не только привело к революции в дорожном транспорте, а следовательно, и в войне на суше, но, решая проблему полета, вывело войну в третье измерение. В то же время второе изобретение подняло ее до четвертого, потому что во всех случаях беспроволочная передача энергии уничтожала как время, так и пространство. Так, были завоеваны два новых поля битвы – небо и эфир, – одно, чтобы господствовать на аэропланах, а другое – с помощью радио.

Эти перемены, а также и другие, появившиеся благодаря другим, менее выдающимся изобретениям, в совокупности с огромными шагами, совершенными в металлургической, химической, электрической, биологической и других науках, привели в движение силы, очень отличающиеся от тех, что высвобождались углем и паром. Больше идея, чем материя, больше мысль, чем вещи, и, превыше всего, воображение вели борьбу за завоевание власти. Появлялись новые вещества, осваивались новые источники энергии, и обретали форму новые взгляды на жизнь. Мир находился в процессе «сбрасывания кожи» – духовной, моральной и физической – процесс, которому суждено трансформировать индустриальную революцию в техническую цивилизацию.

Отрешенные от гражданского прогресса, солдаты не могли видеть этого. Они не могли видеть этого потому, что цивилизация становилась все более и более технической и военное командование неизбежно последовало ее примеру – в результате следующая война станет в той же степени схваткой между заводами и специалистами, как и между армиями и генералами. Даже М. Блох, весьма дальновидный человек, не смог разглядеть факта, что единственная невозможная в войне вещь – оставаться на одном месте.

Не многие солдаты и моряки были столь же ясновидящими. А те, кто мог смотреть вперед, не заметили, что индустрия и наука уже вложили в их руки оружие такой мощи, что если его использовать в правильном сочетании, то можно избежать войны на истощение. Большинство относилось к новинкам враждебно, однако вера в войну мобильную и маневренную преобладала, и в этом отношении в целом военное мировоззрение было диаметрально противоположным тому, которого придерживался Блох. Например, в 1912 г. один выдающийся французский военный деятель писал: «В войне между Францией и Германией мы не рассчитываем на бои такого рода [то есть окопную войну]… Сражения на окопных позициях, как это было под Плевной или Мукденом, уже никогда не произойдут в войне с французской армией».

Крестным отцом этой ереси были генералы Фош, Гранмезон и Ланглуа, создавшие школу мысли, с которой могли бы соперничать лишь дервиши в Судане. Ведущий принцип, состоявший в том, что дух является безошибочным ответом на пулю, – чистое шарлатанство. Фош утвердительно цитировал слова Жозефа де Местра (1753–1821): «Сражение проиграно тогда, когда думаешь, что оно проиграно; потому что сражение физически проиграть нельзя». К этому Фош добавлял: «Поэтому оно может быть проиграно лишь морально. Но тогда сражения и выигрываются морально, и мы можем продолжить этот афоризм, утверждая: „Выигранное сражение – это сражение, в котором не признаешься себе в том, что разбит“».

В совокупности с этой софистикой он верил, что «любое усовершенствование в огнестрельном оружии в конечном итоге приводит к добавлению мощи в наступлении»; следовательно, в бою надо придерживаться лишь одного принципа – а именно наступления! Чего он не сумел увидеть, так это того, что, чтобы сделать атаку полезной, надо вернуться к сути наполеоновского наступления, которая заключалась в том, что «исход войны решает артиллерия».

В частности, граф фон Шлиффен (1833–1913, фельдмаршал (1911), в 1891–1905 гг. начальник Генштаба) видел это, и, чтобы придать атаке превосходство над обороной, он увеличил число германских тяжелых орудий; но не заметил, что этого самого по себе было недостаточно и что настоящее превосходство можно завоевать лишь созданием новой боевой организации вокруг орудия.

Это являлось доминирующей тактической проблемой, с которой сталкивались все армии после Русско-японской войны, и данная проблема ни в коей мере не была «оккультной», потому что я сам ясно увидел ее, будучи слушателем академии Генерального штаба Камберли в 1914 г.

Поскольку в моем понимании скорострельная полевая пушка и пулемет были господствующими видами оружия, я предложил строить тактику вокруг этого факта. «Мы можем с абсолютной уверенностью предсказать, – писал я, – что тот генерал, который лучше всего по назначению использует это оружие – то есть так расположит контингенты своих солдат, что достигнет их самой полной боевой мощи, – одержит победу, если только противник не имеет над ним подавляющего численного перевеса». Я предсказывал, что, поскольку полевое орудие «сейчас является главным ударным оружием», оно «произведет революцию в современной теории войны, заменяя в качестве ведущего тактического принципа прорыв ради окружения». Далее я предлагал оснастить ее (пушку) моторным транспортным средством, а также «сосредоточить силы для решающей атаки пехоты вокруг пулемета».

Сегодня я не вижу причин сомневаться в том, что, если бы германские армии в 1914 г. были организованы вокруг полевого орудия и пулемета – двух господствовавших в тот период видов оружия – вместо упора на винтовку – этого доминировавшего оружия XIX века, – они бы прошли всю Францию почти так же быстро, как сделали это с помощью двух очень разных доминировавших видов оружия – танка и самолета – в 1940 г.

Так как центральную тактическую проблему не разглядели, когда в июле 1914 г. была объявлена война (Германия объявила войну России 1 августа и Франции 3 августа, а 28 июля начались военные действия между Австро-Венгрией и Сербией (войну начала Австро-Венгрия), 4 августа Англия объявила войну Германии. – Ред.), то скорее неверное размещение оружия, а не его нехватка наделило пулю в обороне таким превосходством над пулей в наступлении, что в течение нескольких недель после начала войны война на поле сражения уступила место войне в окопах. Так подтвердилось пророчество Блоха, и не потому, что он был прав, а потому, что ни он, ни какая-либо из воюющих сторон не оценили проблему под правильным углом.

В возникшей тупиковой ситуации следующей проблемой стало то, как восстановить мобильность, и ее решение стали искать во всевозрастающем артиллерийском огне. Тем не менее роль снаряда в качестве движущей силы не удалась, потому что эффективность артиллерии была значительно снижена ростом полевых укреплений и проволочных заграждений, средствами обороны, которые вряд ли существовали в открытой фазе войны и которые невозможно было строить в широких масштабах, пока боевые действия не стали позиционными.

Хотя упор, делавшийся на интенсивность огня – бомбардировку на уничтожение, мог в целом гарантировать первоначальный успех благодаря уничтожению передовых позиций, он создавал для передвижений пехоты и артиллерии, а также для средств снабжения такие же огромные препятствия – участки с воронками от снарядов, – как и система траншей и проволочных заграждений, которые уничтожил огонь артиллерии. Так что, хотя и господствующее оружие, артиллерийское орудие получило должное, поскольку ему не хватало мобильности (диапазона перемещений), оно не могло играть роль решающего оружия. Точно так же и пехота оказалась в затруднительном положении (неся огромные потери от ружейно-пулеметного и артиллерийского огня не до конца подавленных огневых точек противника, а иногда и уцелевшей пехоты, засевшей в образовавшихся воронках, особенно после начала широкого распространения ручных пулеметов. – Ред.). В результате патовое положение вместо того, чтобы исчезнуть, еще более усугубилось.

Боевые действия были сведены к позиционной войне с попытками прорыва, а упор сделан на блокаду, которая за счет диапазона и объема своей «ударной мощи» всегда была господствующим «оружием» экономического наступления. Германским ответом на это стала неограниченная подводная война.

Прорыв блокады был не морской, а военной проблемой. В случае Германии вопрос стоял в том, как прорвать линию фронта ее врагов, чтобы расширить зону поставок продовольствия, то есть уменьшить тяготы блокады. В случае Франции и Великобритании проникновение за линию фронта тоже было проблемой, целью которой стало уничтожение немецких баз подводных лодок. Поскольку артиллерия решить проблему прорыва достаточным образом не могла (на Западном фронте, где позиционный фронт установился уже в 1914 г. – Ред.), в 1915 г. немцы обратились за помощью к смертоносным газам, предприняв 22 апреля первую химическую атаку. Но благодаря относительной легкости нейтрализации ядовитых газов проблема осталась нерешенной. Тем не менее как отравляющее вещество кожно-нарывного действия горчичный газ (дихлордиэтилсульфид) (иприт впервые был применен немцами 12 июля 1917 г. – Ред.) оказался страшным оружием.

Обе стороны также прибегли к воздушным налетам на, соответственно, места проживания гражданского населения и промышленные районы; но это была не более чем второстепенная мера, ибо, хотя эта форма нападения указывала на свой огромный будущий потенциал, воздушная мощь не была еще столь достаточно развита, чтобы принести решающие результаты.

Оба этих решения были сомнительными, потому что проблема не была осознана до конца. Вопрос заключался в том, как нейтрализовать пулю, а поэтому – как разоружить массу вражеских стрелков – не постепенно, а мгновенно. Совершенно очевидно, ответ был в пуленепробиваемом снаряжении (бронировании), а не в увеличении снарядов – будь то пуль, разрывных снарядов, бомб или даже газа. Довольно рано в той войне это заметили полковник Э.Д. Суинтон и другие люди в Великобритании. Далее, они обратили внимание, что, хотя солдат не мог носить пуленепробиваемую броню, его можно перемещать, как моряка, в пуленепробиваемом транспортном средстве, а так как это средство должно разъезжать по пересеченной местности, оно должно передвигаться на тракторных гусеницах, а не на колесах. Так родился танк – самодвижущееся пуленепробиваемое сухопутное транспортное средство. 15 сентября 1916 г. он впервые вступил в действие на испещренном воронками поле боя на Сомме.

С самого появления огнестрельного оружия в тактике ведения боя существовало две крупнейшие проблемы – как добиться гармонии между движением и огнем, а также движением и защитой. Танк преодолел обе эти трудности: 1) он повысил мобильность, заменив мускульную силу на механическую энергию; 2) он увеличил безопасность, нейтрализуя пули своим броневым щитом; и 3) он увеличил наступательную мощь, освободив солдата от необходимости носить свое оружие, а лошадь – от буксирования оружия. Защищая солдата динамически, танк дал ему возможность воевать в статичном положении; поэтому он наложил морскую тактику на сухопутную войну.

В первый раз танки были по-настоящему умело (в массовом количестве) использованы в наступлении при Камбре 20 ноября 1917 г. (378 боевых и 98 вспомогательных машин. Боевые танки – марки IV, вес 28 т, вооружение 2 пушки и 4 пулемета («самец») или только 4 пулемета («самка»). – Ред.). В этом сражении не применялся предварительный артиллерийский обстрел. Вместо этого, сгруппировавшись по три, танки действовали как цепочка мобильных бронированных батарей, находившихся чуть впереди пехоты. С некоторыми модификациями этой тактики придерживались вплоть до конца войны, и, как доказывают следующие цифры, она привела к резкому сокращению потерь по отношению к завоеванной территории. В битве на Сомме (июль – ноябрь 1916 г.) убитых и раненых британцев насчитывалось 5277 на каждую взятую квадратную милю; в сражении при Пасхендале (июль – ноябрь 1917 г.) их было 8222; а между июлем и ноябрем 1918 г., когда интенсивно применялись танки, – 86.

В 1917 г. и до сражения при Камбре мной был придуман план: пулеметчикам просочиться через вражескую оборону и расположиться в тылу у неприятеля, в то время пока его фронт подвергается атаке, и для этого были созданы специальные танки. В 1918 г. я предложил взамен другой план, который был принят маршалом Фошем на кампанию 1919 г. Вместо того чтобы предпринимать первоначальную атаку против вражеского фронта, было решено начать ее против его тыла – его системы командования и снабжения, – неожиданно и без предупреждения направив мощные танковые силы, прикрытые авиацией, сквозь фронт противника. Затем, после того как паралич его тыла полностью дезорганизует фронт, предпринять мощную атаку неприятельского фронта силами танков и пехоты (как при Камбре).

Таким образом родилось то, что 20 лет спустя стало известно как блицкриг; и если бы Первая мировая война продолжалась и в 1919 г., при условии, что немцы не позаботились бы об эффективной противотанковой обороне, эта тактика дала бы даже еще более ошеломляющие результаты, чем те, что были получены в 1939–1940 гг.

Эта мировая война, происхождение которой имело главным образом финансовые и экономические причины, была, как это предвидел М. Блох, окончательно решена голодом, банкротством и развалом всего общественного порядка в побежденных странах. Блокада была ее главным оружием, которым она и должна была быть, когда времени достаточно, чтобы ее размах принес свои плоды, потому что «объем» ее «ударной мощи» был тотальным, поражая каждого мужчину, каждую женщину и каждого ребенка, а также каждый завод и часто все фермерские хозяйства на территории, попавшей в осаду. А вторым фактором стал танк, моральный эффект которого значительно превосходил нанесенные физические разрушения, потому что перед лицом танкового наступления германский солдат ощущал себя беспомощным, что было и на самом деле. Прав был Людендорф, когда окрестил крупную победу союзников при Амьене 8 августа 1918 г., одержанную благодаря танкам (за этот день союзники продвинулись на 11 км, взяли в плен 16 тысяч немцев и захватили свыше 400 орудий. – Ред.), «черным днем германской армии».

Последовавшая в результате войны революция была всеобъемлющей. Политически она уничтожила три империи – Германскую, Российскую и Австро-Венгерскую. (Автор забыл четвертую империю – Османскую (Турецкую). – Ред.) Экономически и в финансовом плане она разрушила побежденные страны и, за исключением Соединенных Штатов, обескровила победителей.

Характер самой войны был таким же революционным, как и ее результаты. Во время войны мораль и простая порядочность были выброшены на ветер. В этом отношении она значительно отличалась и от Наполеоновских и Франко-прусских войн, ибо в них конфликты соперничающих сторон оберегались от разжигания революции. Использование жестокости как оружия пропаганды стало универсальным. «Запугивай, чтобы привести в ужас и уничтожить. Непосредственной целью сражения является убийство и продолжение убийства, пока станет некого убивать» – таких идей придерживался французский солдат перед войной и претворял их на практике во время войны. (Французы сравнительно недавно, в 1870–1871 гг., то есть на памяти дедов и даже отцов французских солдат 1914–1918 гг., испытали позор поражений и немецкой оккупации. В России же подобное подзабылось (где-то далеко произошли Русско-японская (1904–1905) и Русско-турецкая (1877–1878), да и жестокая Крымская война (1853–1856) велась на окраинах страны, что и привело к развалу и позору в шаге от победы в 1917 г. – Ред.). Как отметил несколькими годами раньше британский капитан Чарлз Росс, «война – это повторение варварства. В войне нет по определению вероломных приемов, есть суровая необходимость; нет морали, кроме сиюминутной. Любви и чувствам нет места в борьбе за существование… Это демонстрация жестоких варварских качеств, которые сегодня правят бал. Жестокости становятся последним ресурсом стратегии в ее усилиях поставить врага на колени».

Средства ведения войны тоже были революционными, потому что впервые в истории войн битвы были в той же мере схватками между конкурирующими заводами, как и между соперничающими армиями. В бою производство оружия было более решающим фактором, чем набор рекрутов в армию. Господь маршировал вместе с самыми мощными индустриями, а не с самыми большими батальонами и больше с танком и пушкой, чем с винтовкой и штыком. Как пишет Дж. Т. Шортуэлл, «с 1914 по 1918 г. … война определенно перешла в индустриальную фазу экономической истории… индустрия войны сочетала два метода: метод мирного времени, который снабжает войну ресурсами, и метод уничтожения». Тем временем финансовые выгоды от войны сместились от грабежа генералами и войсками к выигрышам, которые пришлись на долю финансистов, армейских подрядчиков и производителей.

Как это почти всегда бывало в великих войнах, больше уроков извлекала проигравшая сторона. В то время как победители смотрели на войну как на ликвидированный инцидент, побежденные видели в нем последствия своих ошибочных действий. Для СССР, Германии и, в меньшей степени, для Италии было четыре главных урока войны: 1) необходимость сильной политической власти в ходе войны; 2) национальная дисциплина во время войны; 3) экономическое самообеспечение во время войны; и 4) техника и технология в войне. И если есть возможность войны, то и в мирное время необходимо быть готовым к войне.

Это вело к автократии, строгой регламентации жизни, самодержавию и моторизации. А все вместе – к новой концепции цивилизации. В СССР и Германии военная мощь уже не рассматривалась как гарант существования нации, а считалась ее регенератором. Так случилось, что побежденные нации переиначили знаменитую фразу Клаузевица, заявляя, что «война – это продолжение мирной политики». Они заменили ее на «мир – это продолжение войны». А тем временем, подобно средневековым колдунам, победители мечтали добиться своих целей – возвращения статус-кво 1913 г. – путем торжественных заклинаний. Они предали войну анафеме и, как Латеранский собор в 1139 г., попытались запретить разработку новых вооружений.

Во время той войны эти виды оружия – самолет, танк и смертоносный газ – были использованы в экспериментальном порядке. На что были нацелены эксперименты? В каждом случае к увеличению мощи артиллерии – орудий, являвшихся доминирующим боевым средством. Так, танк применялся как самодвижущаяся бронированная пушка, аэроплан – как дальнобойная пушка или пулемет, а смертоносный газ – как молекулярная шрапнель. Если бы эти эксперименты продолжались, что случилось бы, если бы война затянулась еще на один год, стало бы очевидным, что сами по себе танки и авиация не были оружием, а были просто транспортными средствами, в которых можно было нести все, насколько позволит их максимальная загрузка. Далее, так как их доминирующими характеристиками стали новые способы передвижения, совершаемого практически обычным источником энергии – нефтью, то вокруг них стало возможным построить совершенно новую боевую организацию – а именно самодвижущихся бронированных армий и воздушных армий, а не просто самодвижущихся бронированных пушек и авиационной артиллерии.

В этой эволюции важнейшим фактором была нефть, как в XIX в. им был пар. Тем не менее, хотя генерал Денвинь отмечал после войны, что «без национального горючего нет национальной независимости», и хотя лорд Керзон сказал, что тот, «кто имеет нефть, имеет империю», для целей войны нефть не могла эксплуатироваться полностью как главный источник энергии до тех пор, пока боевая мощь организована вокруг нее. Проблема состояла в боевой организации, а не просто в увеличении мощи орудий.

Это не было оценено ни одной нацией, несмотря на тот факт, что мной была разработана тактика танкового боя для кампании 1919 г. силами мобильной бронированной армии, поддерживаемой мощными военно-воздушными силами. Белая армия должна была включать в себя следующие машины: три типа боевых танков, бронированный транспортер пехоты, два типа машин для наведения переправ, инженерный танк, саперный танк для разминирования, танк со смертоносным газом, танк-спасатель, радиотанк и танк снабжения. Единственным оружием, которого здесь не хватало, была самоходная полевая пушка; небронированные самоходные 60-фунтовые орудия и 6-дюймовые (152-мм) гаубицы уже существовали.

Несмотря на свои недостатки младенческого периода, такой могла быть первая комплексная сухопутная и воздушная армия, которая отвечала бы требованиям войны в эпоху движущейся вперед технической цивилизации. В идее и в вооружении она так же отличалась от наполеоновских массовых армий, как закованные в латы феодальные рыцари – от вооруженных варварских орд, на смену которым они пришли. Тактически наблюдалась более тесная связь между феодальным и техническим порядками, чем между техническим и наполеоновским, потому что в феодальном и техническом порядках тактические элементы более тесно связаны. В одном латы (защита) и наступательная мощь координировались лошадью (движущей силой); в другом броня и мощь оружия (орудия и пулеметы) координировались двигателем внутреннего сгорания. Поэтому, поскольку в обоих порядках центральной идеей было развитие защищенной мобильной наступательной мощи, я логично призывал изучить средневековое военное дело.

Проблема заключалась в том, как объединить эти три тактических элемента, и этого не сумели отчетливо разглядеть ни Россия, ни Германия – две ведущие в 1939 г. военные державы. Вместо интеграции в самом главном они придерживались разделения, которое во время Первой мировой войны существовало между тем, что можно было бы назвать старой «ремесленной» армией, и новыми «машинными» войсками. Это привело к принятию неонаполеоновской организации – то есть армии, основанной на принципе «нации под ружьем», к которому были присовокуплены как приложения новых технических родов войск и служб, при этом сотрудничающих вместо того, чтобы использоваться в сочетании. Однако ни русские, ни немцы не стали делать такой ошибки, как отделение своих военно-воздушных сил от сухопутных. Их не ввела в заблуждение теория абсолютной воздушной войны, выдвигавшаяся Дуэ, Митчеллом, Северски и другими, считавшими самолет настолько доминантным и настолько решающим видом оружия, что его мощь делала все остальные виды оружия просто никчемными.

Представляется важным обрисовать эту теорию, потому что чрезмерное увлечение каким-либо оружием, как и его правильное использование, влияя на войну, влияет на историю.

За счет дальности полета самолет не имеет конкурентов, но то, что это есть главное оружие, каким когда-то был «греческий огонь», или на короткое время артиллерийское орудие Карла VIII, или винтовка (все еще современное оружие против плохо вооруженных дикарей), – явное преувеличение.

Короче, теория Дуэ выглядела следующим образом: поскольку боевая мощь базируется на индустриальном производстве и гражданской морали, как только она лишается этих двух источников энергии, должна автоматически рухнуть. Поэтому все, что необходимо, – это захватить господство в воздухе, а затем разбомбить эти два первоисточника до основания. Сухопутные войска, морские силы и даже противовоздушная оборона, будь то мобильная или стационарная, для Дуэ ничего не значат, потому что «национальная оборона может быть гарантирована только независимыми военно-воздушными силами нужной мощи».

Его заблуждение было противоположно тому, в которое впал Блох. Блох видел тотальный тупик из-за огневой мощи, а Дуэ считал, что надо полностью уничтожить фундамент этой мощи. Оба просмотрели высший факт, что единственная невозможная на войне вещь – это застыть ей на месте. Что, когда оружие готово к применению (или начинает применяться), в игру вступает постоянный тактический фактор – то есть каждое усовершенствование оружия в конце концов встречает контрусовершенствование, которое постепенно или быстро сводит на нет его мощь. Если бы это было не так, война подошла бы к выводам Блоха или Дуэ еще в каменном веке или даже раньше. Секрет, которого Дуэ не сумел уловить, состоял в том, что изобретательский гений, пробужденный инстинктом самосохранения, не знает границ. Итальянский генерал, как многие подобные ему люди, стал пророком несостоятельной идеи.

Не самолет, как это так повсеместно считалось, делал войну тотальной. Вместо него это делала наука – главным образом технология, – которая в своих многих формах переступала политические границы и которая сегодня неуклонно стирает их и, следовательно, объединяет или, возможно, раскалывает человеческое общество.

Хотя в спайке цивилизаций самолет сыграл огромную роль, в отношении радиуса действия и скорости «ударной мощи» он значительно уступает радио, предел досягаемости которого – земной шар, а объем его ударной мощи – «атомный». Без преувеличения можно сказать, что сегодня радио обеспечивает нас неистощимым запасом духовной пищи, которая, как манна небесная во время исхода евреев из Египта, служит немедленному употреблению. В то время как печать может атаковать только грамотных, радио атакует как грамотных, так и безграмотных.

Так как среди побежденных мысль о войне была всепоглощающей, с помощью радио нация под ружьем была отдана во власть тотального состояния войны. В то же время среди победителей, предававших войну анафеме, стало обычным делом пропагандировать пацифизм.

А тем временем в годы, последовавшие после войны, технология, продвигавшаяся прыжками и скачками, привела мир к такому ошеломляющему производству, что ограниченные нехваткой валюты (это присуще системе, прикованной к золоту) народы мира были не в состоянии покупать, а потому и потреблять изобилие произведенных товаров. Это отсутствие покупательной способности привело к всемирной безработице, которая предоставляла два предположительных решения: в победивших странах – к системе пособий и субсидиям в непроизводственную сферу, а в побежденных – к возврату к воинской повинности и восстановлению военной промышленности, продукцию которой можно было потреблять только на полях сражений.

Так возникли две противоположные концепции мира: с одной стороны, Нового порядка, целью которого было создание экономически самообеспеченных блоков стран, связанных вместе валютой, основанной на способности производить, и, с другой стороны, Старого порядка, чьей целью было поддержание существующего статуса наций, считавшего, что старая финансовая система каким-то образом разрешит эту экономическую проблему, которую создала технология и которая с каждым днем множилась. Так случилось, что вновь мир столкнулся с неодолимой силой, пытаясь бороться с неустранимым объектом, и неизбежным результатом стала Вторая мировая война, которая началась германским вторжением в Польшу 1 сентября 1939 г.

Война, которая снова заполыхала над Европой, формально сильно отличалась от той, которая ей предшествовала, но была тем не менее, как и предыдущая война, опытным полигоном для теорий, каждая из которых в конечном итоге связана с вооружением. Из этих теорий стоит отметить шесть самых приметных: 1) значение нации под ружьем – как орудия войны – как это замышлял Клаузевиц; 2) значение механизированных бронированных войск, как это видели я сам и другие; 3) значение линейной обороны на примере французской линии Мажино; 4) значение блокады, которую создали британцы; 5) значение теории Дуэ в воздушных налетах на промышленные объекты и воля гражданского общества к сопротивлению; 6) влияние воздушной мощи на наземную и морскую мощь.

Перед тем как изучать эти шесть проблем, необходимо иметь четкое представление о теории и стратегии.

Не только для государственных деятелей и военачальников, но также и для истории трагично, что Клаузевиц не дожил до этих дней, чтобы оспорить свою философию войны. Если бы он это сумел сделать, мало бы кто сомневался, что его утверждение, что военная цель войны состоит в уничтожении вражеской боевой силы, было бы видоизменено его верой в то, что временами цель должна быть более ограниченной. Из многих его учеников Дельбрюк был первым, кто отметил в своем труде Geschichte der Kriegskunst («История военного искусства» в 7 томах), что, поскольку существует две формы войны – ограниченная и неограниченная, – отсюда следует, что должны быть и две формы стратегии. Их он назвал стратегией сокрушения (Niederwerfungsstrategie) и стратегией измора (Ermattungsstrategie). В то время как целью первой стратегии является решающее сражение, то для второй стратегии сражение лишь одно из нескольких способов, таких как маневр и экономическое наступление, которыми достигается политическая цель.

Если бы оба они, Клаузевиц и Дельбрюк, были живы сегодня, я думаю, они бы увидели, что в нынешнем технологическом веке стратегия уничтожения требует не столько уничтожения неприятельской армии, сколько уничтожения или оккупации его жизненно важных для войны районов, той части его страны, которая необходима для поддержания его вооруженных сил на поле боя – его угольных шахт, нефтяных скважин, промышленных предприятий и т. д. Поэтому было бы весьма легкомысленно допустить сохранение энергии механизированного удара, не нарушая этого правила; оккупация вражеской территории окажется даже более решающей, чем разгром неприятеля на поле боя, ибо без перечисленного выше его вооруженные силы долго не просуществуют.

Эта недальновидность обнаружилась как в Польше, так и во Франции, в то время как в России – нет, ибо ее жизненно важные районы простирались далеко к востоку от реки Буг – до Кавказа, а также за Уралом. Поэтому германская стратегия сокрушения, которая имела успех во Франции, в России провалилась, так как глубина ее территории требовала применения стратегии измора.

Основные события войны вращались между полюсами этой двойственной стратегии, а я сейчас вернусь к шести основным проблемам в свете этих событий.

1. Значение нации под ружьем. Этот порядок мощи был не только расширен и значительно изменен. За счет постоянно растущих потребностей промышленности призыв рабочих, включая женщин, был введен даже в демократических странах. За счет постоянной угрозы воздушного нападения был проведен массовый набор невооруженных новобранцев, то есть членов гражданской противовоздушной обороны – наблюдателей, членов пожарных команд, команд подрывников, полиции, скорой помощи и т. д. И за счет опасности воздушного вторжения были созданы такие ополчения, как британские отряды местной обороны и германский фольксштурм. Но наступательное значение нации под ружьем снизилось, ибо, хотя в бою пехота и играла заметную роль, ударная сила танковых войск, артиллерии и авиации являлась господствующим наступательным фактором. Иначе выражаясь, боевая мощь в значительно большей степени проистекала от механизированных видов оружия, чем от ручного огнестрельного оружия: скорее из технологии и качества, чем из количества живой силы.

Таковы немногие из выдающихся различий между понятием «нации под ружьем» сегодня и «нации под ружьем», как ее представлял Клаузевиц и как она виделась в XIX в. В первом случае ее мощь находится в арсеналах, а во втором – в казармах.

2. Значение танковых войск. Сквозь всю войну механизированные бронетанковые войска превосходили ожидания своих почитателей. Польша была завоевана в три недели, Голландия – за пять дней, Бельгия – за восемнадцать, Франция – за тридцать пять, Югославия – за двенадцать, а Греция – за восемнадцать дней. Такая неизменная быстрота завоеваний была совершенно новой вещью.

Автор «Дневника штабного офицера» о вторжении во Францию писал: «Французский Генеральный штаб был парализован неортодоксальной войной маневра. Превалировавшие изменчивые условия не стыковались с учебниками, а мозги французских генералов, отвечавших за составление планов союзных армий, оказались не в состоянии функционировать в этой новой и поразительной дислокации».

Что стояло за этим? Ответ: машинная мощь!

Хотя в Голландии, Бельгии и Франции, как и в Польше, немцы разместили большое количество пехотных дивизий, решающие сражения выпали почти целиком на долю бронетанковых и военно-воздушных сил. Несмотря на то что точные цифры выяснить невозможно, невероятно, чтобы численность личного состава танковых войск и авиации превысила 200 тысяч человек. Франция, эта первоклассная держава, была в основном завоевана этой ничтожной силой, и победа обошлась ее врагу ценой в 27 074 человека убитых, 111 034 раненых и 18 384 пропавших без вести, что значительно меньше (несколько больше. – Ред.) одной трети британских потерь в 1916 г. во время битвы на Сомме. (В главе 1 автор написал «двух третей», что неправильно – в битве на Сомме британцы потеряли около 453 тыс. убитыми, ранеными и пропавшими без вести. – Ред.) В Польше было то же самое: германские потери составили 10 572 человека убитыми, 30 333 ранеными и 3400 пропавшими без вести. Никогда не были крупные современные кампании столь бескровными, столь стремительными и столь решающими.

В тактическом отношении завоевание Югославии и Греции было даже еще более примечательным, чем Франции, потому что обе эти страны гористые и являются прекрасными природными противотанковыми полигонами. Тем не менее, когда танки и авиация работают в тесном взаимодействии, было доказано, что такие регионы завоевать не труднее, чем открытые равнинные пространства. Горы не представляются реальным препятствием для летающей машины, а так как все важные военные операции совершаются в долинах, то авиация может с еще большей легкостью сосредоточиться на ударах по врагу и его коммуникациям, чем в равнинной войне.

Хотя в операциях в Северной Африке, в советском контрнаступлении 1943–1944 гг., в англо-американском вторжении во Францию и в завершающих операциях союзников в Германии танки вновь и вновь проявили себя решающим наземным оружием, в германских кампаниях 1941 и 1942 гг. в России ошибочная стратегия и недостаточное снабжение в условиях бездорожья ограничили их успех. На таком обширном театре военных действий тактическая проблема во многом схожа с той, что существует в беге. Бегун, способный преодолеть 100 м за 10 секунд, не пробежит 1000 м за 100 секунд. Только в эстафетном беге может быть достигнута примерно такая скорость.

Решающей немецкой ошибкой было то, что у немцев не было этапов. Чтобы быстро завоевать Россию, требовались огромные резервы машин, материалов, а также боевые действия надо было тщательно организовать, чтобы преодолеть пространство на высокой скорости. Немцы не задумывались над проблемой пространства и, не имея под рукой необходимой машинной мощи, сделали упор на живую силу, и этим не только закупорили свои коммуникации, но и предоставили в дальнейшем советским танковым войскам прекрасные медленно перемещающиеся цели для окружения и уничтожения.

3. Значение линейной обороны. Хотя в танковой войне все полевые оборонительные средства должны быть подвижными – то есть транспортабельными, как в рудиментарном понимании были немецкие «ежи» в России и британские «коробки» в Северной Африке, – постоянные фортификации, если их строить с противотанковой и противовоздушной точек зрения, столь же важны для танковых войск, как когда-то были важны для рыцарей в доспехах замки. Даже столько раз поносившуюся линию Мажино можно было бы превратить во внушительный, труднопреодолимый барьер, но не протягивая его от Лонгви до моря, а собрав на левом фланге мощные танковые силы, чтобы нанести ими удар, как мечом по щиту. В мобильной войне надо помнить, что статическую оборону стоит строить для того, чтобы развить мобильность, даже более, чем препятствовать ей.

Стоит отметить такой факт, что, хотя были построены такие детально разработанные линейные системы оборонительных сооружений, как германский Западный (линия Зигфрида) и Атлантический валы, и что нередко танковые войска в полевых условиях стремились обезопасить себя за полевыми оборонительными сооружениями и минными полями, как часто наблюдалось в 1942 г. в операциях в Северной Африке, в каждом случае сторона, имевшая превосходство в танках, прорывала оборону противника.

Причина в том, что в войне бронетанковых войск оборона носит скорее стратегический, чем тактический характер. Это значит, что она больше зависит от пространства как фактора истощения, чем от препятствий как факторов сопротивления. Например, в германо-советской кампании 1942–1943 гг., как только немцам стало очевидным, что инициатива утрачена, вместо того чтобы постепенно отступать на запад от Волги в соответствии с так называемой «эластичной обороной» – фактически раздробленной полумобильной и импровизированной линией Мажино, – германскому Верховному командованию следовало бы как можно быстрее отвести весь фронт к западу за Днепр. Там танковые войска отдохнули бы, отремонтировались и восстановились, и как раз тогда, когда русские, измотанные своим долгим наступлением и растянув коммуникации, вступили бы в соприкосновение с вновь созданной линией немецкой обороны, можно было предпринять против них мощное танковое контрнаступление. Опять же в октябре 1942 г. при Эль-Аламейне, когда стало ясно, что генерал Монтгомери вот-вот начнет наступление, или в тот момент, когда он начал свое наступление, генералу фон Штумме, временно командовавшему армией Роммеля, вместо того чтобы дожидаться наступления, следовало под защитой сил прикрытия отвести свою армию к Эс-Соллуму, а оттуда, как только подойдет Монтгомери, решительно контратаковать его.

Истина в том, что в войне танков нет линейной или даже надежной статической обороны. Имеют практический смысл лишь два типа операции – а именно в наступлении, чтобы продвинуться вперед, или в обороне, чтобы отойти и вынудить противника тем самым истощить свои силы в стремлении перехватить инициативу. Поэтому, как это было прежде в кавалерийской войне, и наступление, и оборона зависят от подвижности.

4. Значение морской блокады. Блокада силами морской державы достигает своего максимального эффекта, когда на суше доминирует оборонительная война – то есть когда вражеские сухопутные силы лишены свободы действий, как это имело место в течение большей части Первой мировой войны. И наоборот, ее цена падает пропорционально тому, что война на суше становится мобильной, либо потому, что враг на суше оказывается быстро разгромленным, и тогда блокада становится бесполезной, либо потому, что, побеждая противников и оккупируя их страны, враг расширяет свою базу снабжения продовольствием и материалами, как это было во Второй мировой войне. Кроме того, достижения в сфере производства синтетических веществ зашли так далеко, что позволяли снизить остроту блокады. Самым впечатляющим примером стало производство синтетического горючего, без которого немцы не могли бы объявить войну, не говоря о том, чтобы вести ее.

Хотя неоспорим факт, что блокада Германии лишила ее некоторых жизненно важных материалов и многих предметов роскоши, надо отметить, что в крайне мобильной войне сама блокада также должна быть очень подвижной. В 1937 г. я отмечал это в своей книге Towards Armageddon («К Армагеддону»). «В 1914 г., – писал я, – мы открыли нашу блокаду близ устья Эльбы, имея главной целью не допустить выхода германского Флота открытого моря, а вторая задача состояла в том, чтобы предотвратить контрабанду, поступающую в Германию. Немного погодя немцы ответили нам своей контрблокадой с помощью подводного флота, и они, несмотря на наше превосходство в надводном флоте, едва не вывели нас из войны. Различие между этими двумя формами блокады в том, что, в то время как первая была в основном пассивной, вторая была весьма активной… суть нашей состояла в удушении, а суть их блокады – в потоплении кораблей противника. Если мы сравним два этих метода, не будет сомнений, что второй сильнее, потому что успешная атака – это самое быстрое и надежное средство обороны. В этом методе надо отметить, что используемое оружие – подводная лодка – обладает трехмерной способностью перемещения, будучи ограничена тем, что может действовать ниже своего противника; поэтому ее тактическое превосходство лежит в ее способности прятаться и таким образом косвенно защищать себя. Когда, однако, мы обратимся к самолету, то обнаружим, что никаких таких ограничений не существует, потому что по необходимости он вынужден действовать над своим соперником; посему его тактическая мощь несравненно более наступательная; поэтому в этом отношении он несравненно выше субмарины. Помимо этого, одинаково хорошо летая как над сушей, так и над морем, самолет может значительно расширить диапазон блокады до такой степени, как это было и в нашем случае, что этот диапазон будет включать в себя всю страну».

Стоит отметить, что блокада на море все более заменяется блокадой с воздуха, потому что самолеты более мобильны, чем корабли. В то время как целью в одном способе является блокировать вражеские порты и не допустить доступа в них необходимых материалов, целью второго является уничтожение путем воздушной бомбежки самих портов и кораблей, которые там стоят под разгрузкой. Ясно, что нанести удар по портам легче и экономичней, чем очистить моря от вражеского судоходства, либо ударить по неприятельским индустриальным центрам и заводам, которые получают импортное сырье, потому что корабли движутся, и заводы можно перемещать, а вот порты зафиксированы намертво.

5. Значение теории Дуэ. Как быстрое средство ускорения конца войны, воздушные налеты на промышленные центры противника и на гражданское население оказались дорогим промахом, потому что они не только продлили войну, но и выбили опору из-под окончательного мира. Хотя между 1939 и 1942 гг. каждое крупное наступление явно показывало, что быстрое завоевание, а посему и сокращение времени войны зависело от сосредоточения наземной и воздушной мощи, начиная с 1942 г. британцы и американцы полагались в основном на то, что называлось «стратегической бомбардировкой». Теория Дуэ была настолько полно принята, что в 1944 г., выступая по поводу статей военного бюджета, британский министр обороны заявил: «Мы достигли экстраординарной ситуации, в которой работник, занимающийся производством только тяжелых бомбардировщиков, считается равным тому, кому поручено изготавливать все оснащение для вооруженных сил». В результате вместо координированного наступления ведутся две раздельные битвы: одна на суше при недостаточной поддержке авиации, а другая – против вражеских городов с чрезмерной избыточностью. В последних налетах нанесенный культурный, хозяйственный ущерб и человеческие потери были ошеломляющими. Никакого внимания не уделялось тому факту, что в индустриальной цивилизации уничтожение вражеской промышленности неизбежно должно расшатать конечный мир. Чтобы оправдать название «стратегическая», как только потребности армии в воздушной поддержке удовлетворены, оставшаяся бомбардировочная мощь должна быть направлена не против вражеских индустриальных центров, а против его источников энергии, а также против его коммуникаций. Если бы германские угольные месторождения и заводы по производству синтетического горючего с самого раннего возможного времени находились под постоянными бомбардировками, то со временем, без вреда для себя, все немецкие предприятия тяжелой промышленности пришлось бы закрыть. Только на последнем витке войны в Европе стали регулярно прибегать к этой системе атак, и тогда нехватка горючего привела Германию к полному коллапсу.

6. Влияние воздушной мощи на наземную и морскую мощь. При использовании в качестве самостоятельного оружия тактика воздушного налета так же примитивно проста, как и та, что применялась в старой кавалерийской атаке, и иногда была такой же сокрушительной, как великий воздушный налет на Гамбург в июле 1943 г. Тем не менее кавалерия достигала своего полного эффекта только тогда, когда действовала совместно с пехотой, а позднее и артиллерией, так что и авиация достигала своих целей только тогда, когда взаимодействовала с сухопутными армиями и флотами. Когда же это происходило на суше, как, в частности, при германском вторжении во Францию в 1940 г., в британском наступлении при Эль-Аламейне в 1942–1943 гг., а также в ходе вторжения союзников в Нормандию в 1944 г., интеграция воздушной и наземной мощи имела подавляющий эффект. (Автор не приводит подобных примеров в ходе грандиозных наступательных операций Красной армии, хотя они не менее показательны. – Ред.) Подобным образом дела происходили и на море, но хоть и были случаи, когда одна авиация одерживала впечатляющие победы, как это было при потоплении британского линкора «Принц Уэльский» и линейного крейсера «Рипалс» в декабре 1941 г., но именно совместные бои, такие как в Коралловом море и у атолла Мидуэй в 1942 г., а также великие сражения в морях у Филиппин в 1944 г., показали самый полный эффект взаимодействия видов вооруженных сил.

Однако самые крупные революционные тактические и организационные перемены произошли в функции авиации больше как носителя – летающего транспортного средства, а не своего рода «дальнобойной пушки». Примерами первых таких революций стали воздушные «десанты» в Норвегии в 1940 г. и на острове Крит в 1941 г., кампания в Бирме «Уингейт» в 1944 г., в ходе вторжения в Нормандию и боев у Неймегена и Арнема в том же году. Чтобы подавить Норвегию бомбежками с воздуха, потребовались бы месяцы, а то и годы. Но, учитывая неожиданность, в то время, когда оккупация сухопутными и воздушно-десантными войсками совпадает с прикрытием бомбардировочной и истребительной авиации – как было окончательно доказано, – завоевание может быть совершено в течение дней и даже часов.

Вторая революция – поставки по воздуху – была такой же радикальной. Так, в апреле 1945 г., во время финального англо-американского продвижения в Центральную Германию, без воздушного транспорта было бы невозможно держать на ходу танковые войска. Каждая танковая дивизия потребляла 100 тысяч галлонов горючего в день, а среднее количество, поставлявшееся по воздуху, составляло, грубо говоря, 500 тысяч галлонов. 4 апреля около 2 тысяч самолетов доставили 4 669 465 галлонов.

Еще более впечатляющим примером этой революции в сфере снабжения является Бирманская кампания 1944–1945 гг. Фактически, она не могла быть затеяна вообще без участия авиации. В 1944 г. транспортные самолеты союзников совершили более 90 тысяч вылетов, доста вив в зону боевых действий свыше 270 тысяч т грузов и вывезя оттуда 60 тысяч раненых ценой только одного-двух транспортных самолетов, перехваченных японцами. Это стало возможным благодаря господству союзников в воздухе, одновременно с этим ежедневно парализовывались японские наземные коммуникации.

Эти разнообразные проблемы, а также стандартные военные запросы, поддерживаемые промышленностью и технологией, вели к такому всестороннему прогрессу в вооружении, что потребуются еще многие годы, чтобы систематизировать и переварить его.

С 1939 г. новые виды оружия, а также новые средства ведения войны, включая радиолокацию, управление и контроль, буквально хлынули на поля сражений. Бесчисленные усовершенствования были произведены в авиационной и противовоздушной технике, в подводной и противолодочной войне и в бронированных боевых машинах, а также в противотанковом оружии. Из этих многих изобретений, возможно, наиболее радикальным, революционным и зловещим (знаменательным) были немецкие самолеты-снаряды («Фау-1») и баллистические ракеты, потому что оба этих феномена, и особенно второй из них, обещают неуклонно растущий радиус действия до тех пор, пока ударная мощь не станет фактически глобальной. Кроме того, обе версии сокращают человеческий элемент в войне до своего неуменьшаемого минимума – достижение, ускоренное авиацией и танками. Как заметил один писатель, недоброе предзнаменование – это «слепое уничтожение в постоянно увеличивающемся диапазоне».

Как ни странно, ракета, сейчас новейшая, все-таки является старейшим из всех взрывчатых метательных снарядов, потому что предполагается, что впервые их использовали китайцы против татар в 1232 г. (Это были не китайцы, а чжурчжэни (в будущем, с 1636 г., назывались маньчжурами). Чжурчжэни ранее, в 1125–1127 гг., завоевали Северный Китай, создав империю Цзинь со столицей в Кайфыне. С 1211 по 1234 г. чжурчжэни сопротивлялись Чингисхану и его наследникам. В 1232 г. при осаде Кайфына засвидетельствовано применение против монголов пушек (а ракеты были известны и ранее). Империя Цзинь могла бы в 1232 г. отбиться (монголы терпели поражение), и история, возможно, пошла бы другим путем (не было бы нашествия Батыя на Русь и Восточную Европу), но в спину чжурчжэням ударили сотни тысяч китайских солдат – империя Сун, которой монголы кое-что пообещали. Однако, сломив в 1234 г. чжурчжэней, монголы взялись и за империю Сун и полностью ее завоевали в 1235–1279 гг. – Ред.) Во всяком случае, известно, что они использовались Тимуром в его великой битве при Дели в 1389 г., и именно индийская ракета была применена султаном Майсура Типу при осаде и взятии англичанами его столицы Серингапатама в 1799 г. Эту ракету британский эксперт по артиллерийскому делу полковник сэр Уильям Конгрив взял в качестве модели и усовершенствовал. Он сообщает нам, что изготавливал ракеты от 2 унций – «нечто вроде копии мушкетной пули» – до 3 центнеров. В 1806 г. они были впервые испытаны при осаде Булони, когда, как пишет Конгрив, «прошло меньше десяти минут после первого выстрела, и город оказался в огне». Говоря об этом оружии, он предсказывал: «Ракета – это в самом деле оружие, благодаря которому суждено измениться всей военной тактике». (Боевые ракеты в России были разработаны в 1814–1817 гг. (И. Картмазов и А.Д. Засядко). Это были 2-, 2,5- и 4-дюймовые фугасные и зажигательные ракеты с дальностью полета 1,5–3 км. В 1826–1827 гг. ракеты на дымном порохе с 1- и 6-зарядными пусковыми станками конструкции Засядко были приняты на вооружение и успешно использовались в Русско-турецкой войне 1828–1829 гг. Имелись проекты подводной лодки и парома, оснащенных ракетами (ген. К.А. Шильдер) и реактивной торпеды (А.И. Шпаковский). Боевые ракеты ген. К.И. Константинова успешно применялись при обороне Севастополя в 1854–1855 гг., в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг., против мятежных горцев на Кавказе – дальность этих ракет достигала 5 км. В 1880-х гг., в связи с бурным развитием нарезной артиллерии, интерес к ракетам в России (из-за их недостаточной точности и большого рассеивания) временно снизился – до 1920—1930-х гг. – Ред.)

Это предсказание – одно из самых замечательных в военной истории, ибо, хотя как оружие ракета была забракована британской армией в 1885 г., а всеми континентальными армиями – еще раньше, сегодня это пророчество выполняется этим оружием в трех формах: как снаряд малого радиуса действия, метательный снаряд дальнего радиуса и как реактивный двигатель.

В первой форме она используется авиацией в воздухе, на суше и на море такими самолетами, как британский «Тайфун», потому что высокая метательная мощь может быть достигнута без применения тяжелой пушки. На суше ракеты малого радиуса действия обрели множество таких форм, как, например, американский гранатомет «Базука» (еще более известен немецкий противотанковый реактивный гранатомет «Фаустпатрон», очень компактный (полная масса 5,35 кг (Ф-1) и 3,25 кг (Ф-2), масса гранаты 2,8 кг и 1,65 кг соответственно, бронепробиваемость 200 и 140 мм. – Ред.), русская ракетная многоствольная установка под названием «Катюша» и германский «Небельверфер» – шестиствольный 158,5-мм миномет, стрелявший шестью 39-килограммовыми реактивными минами на дальность 6900 м. (Были и другие модели, в частности 5-ствольный, стрелявший 210-мм 113-килограммовыми минами на 8 км.)

В качестве морского оружия ценность ракет сейчас полностью признана. Это было так успешно доказано в водах Тихого океана, что 13 декабря 1944 г. военно-морское министерство США объявило о том, что производство ракет будет увеличено на 300 %. Оснащенные ракетами десантные суда почти во всех операциях высадки создавали ударный кулак, и мы узнаем, что в качестве оружия прикрытия они стали жизненно важным фактором в десантах на берега, удерживаемые врагом.

До сих пор (1945 г.) как снаряд дальнего радиуса действия ракета использовалась только немцами. Хоть это и неуклюжее оружие («Фау-2») 14 м длиной и весом около 13 т, учитывая, что оно все еще находится в экспериментальной стадии, проявило себя грозной силой (дальность 320 км, скорость полета до 6120 км/ч (1700 м/с), высота траектории 100 км, 800 кг взрывчатого вещества в боевой части), которая, когда найдется более эффективное ракетное топливо, чем спирт и жидкий кислород, целиком, как это предсказывает Конгрив, революционизирует тактику.

Также при использовании в качестве двигателя возможности ракеты столь же огромны, потому что, поскольку некоторые типы истребителей уже летают с такими двигателями на скоростях, превышающих 600 миль/ч, до того, как нынешний век завершит свой бег, ничего не будет фантастического в предположении, что целые армии будут переноситься в космосе на высоте в сотни миль над поверхностью Земли, мчась к своему врагу со скоростью тысячи миль в час.

Поистине, мы живем в необычное время, в дни загадочных и необузданных возможностей. С каждым днем война все более становится соперничеством между изобретателями, нежели между солдатами. Это настолько верно, что надо искать самых одаренных гениев не столько среди тех, кто изобретает новое оружие, как среди тех, кто изобретает новые боевые организации, кто, придавая форму всем орудиям войны, старым и новым, шлифует господствующее оружие, изобретает новые флоты и новые армии. В то время как одна категория изобретательности связывается с воображением, другая – с логическими рассуждениями. Так, человек, первым усвоивший, что, связав вместе концы изогнутой палки крученой бычьей жилой, он может соорудить оружие, лук, который поразит врага, вооруженного копьем, был человеком с воображением. Также тот, кто впервые догадался, как совместить лучника и копейщика таким образом, чтобы их объединенная мощь превзойдет их индивидуальные качества, был весьма сообразительным человеком.

Выдающимся примером второй формы изобретательности стало вторжение в Нормандию в июне 1944 г. В чем состояла проблема? Не просто пересечь Ла-Манш, но и пересечь его на широком фронте в организованном боевом порядке, высадить на землю высокомоторизованную армию, ее оборудование и склады с исключительной скоростью, а после высадки снабжать ее с максимальной быстротой.

В прошлом основные трудности состояли в следующем: 1) не могло быть размещения войск в атакующем порядке, потому что корабли обычно ограничивали войска весом пассажиров, допускавшим после высадки на берег лишь тактический порядок; 2) раньше эта смена путешественника на бойца также могла производиться, – перегрузка с транспортов на лихтеры, чтобы покрыть пространство мелководья между кораблем и берегом, – это было решающей вторичной проблемой; 3) если быстро не захватить хорошо оборудованный порт, силы вторжения могут быть лишены необходимого снабжения. Короче, перед лицом готового к вторжению неприятеля, создавшего мощную береговую оборону, морской десант является незаурядной военной операцией.

Все эти проблемы были разрешены с помощью изобретений. Наиболее выдающимися из них стали следующие: 1) строительство специального десантного судна, которое позволило организовать морской переход в тактическом порядке; 2) плавучесть боевых и транспортных средств – в таком виде, чтобы они самостоятельно могли преодолеть участок акватории (мелководье) между десантным кораблем и берегом; 3) предварительная сборка искусственного порта для выгрузки техники и материалов.

С помощью этих трех изобретений, каждое из которых было предложено после анализа проблемы, под прикрытием господствующего рода войск – самолета в качестве «летающей пушки» и перевозчика – проблема была не только решена, но и ее решение революционизировало морскую стратегию и тактику, ибо это лишило морскую мощь по крайней мере половины ее щита.

На Тихоокеанском театре военных действий предстояло увидеть даже еще более усложненную изобретательность, а так как проблема вторжения сама по себе трехсторонняя (а именно сохранять господство на море, завоевать господство на суше и снабжать огромное количество кораблей, техники и людей), то инструмент для этого также был трехсторонним. Он состоял из боевого флота, плавучей армии и плавучей базы. Первый строится вокруг авианосца и его дальнобойного оружия (самолетов) и также состоит из легких кораблей прибрежного действия, либо буксируемых, либо перевозимых на кораблях-матках для боев на островах – оружия ближнего боя. Вторая состоит из большого количества транспортных кораблей и специальных десантных судов. А третья – из различных судов, многие из которых никогда ранее не появлялись на море. Среди них мы найдем эскортные корабли для авианосцев, посыльные суда и ремонтные суда (плавучие мастерские, заменяющие береговые доки), минные тральщики, суда снабжения, госпитали, спасательный флот и суда для отдыха.

Этот громадный инструмент войны, сочетание воздушной, морской и наземной мощи – скорее творение, чем просто изобретение. Как огромный город, он является продуктом бесчисленного количества мозгов и рук, и он требует для своего содержания многочисленного персонала специалистов, инженеров, механиков и квалифицированных рабочих. В нем вооружение почти полностью переросло стадию инструмента и вошло в свой машинный век – оружие, состоящее из миллионов деталей, работающих как единое целое и живущих за счет нефти.

Сейчас полным хозяином положения является технология, и то, какое влияние она, скорее всего, будет оказывать на историю и цивилизацию, я попытаюсь обрисовать.

Оружие – это выдающийся продукт Века нефти. Никогда до этого во всей истории человек не устремлял свою волю к уничтожению столь яростно. С начала нынешнего столетия суммы, затраченные на средства и оружие войны, превысили то, что было истрачено за все предыдущие века, вместе взятые. Безрассудно растраченный труд был неисчислим, а причиненный ущерб неизмерим. Только представив, что эти суммы были бы затрачены на строительство, а не на уничтожение, мы сможем понять картину громадности влияния, которое оказывает вооружение на наш век.

Тем не менее, невзирая на все возрастающую мощь, направляемую на уничтожение, разработка и развитие вооружений никогда не отклонялись от пути, которым они следовали с рассвета истории человечества; ибо сегодня, как и вчера, усовершенствование рассматривается через призму увеличения радиуса действия, ударной мощи, точности стрельбы, плотности огня и портативности оружия, и, как звучит одно определение, «развития мобильных средств». Единственная фундаментальная разница между нынешним и прежним развитием в том, что сегодня оно поставлено на научную основу, а вчера оно было случайным и действовало по «правилу большого пальца».

Поэтому не может быть сомнений в том, что сейчас научные исследования поставлены на такой высоко организованный фундамент, на котором долгое время находились промышленные исследования, и это окажет огромное влияние на прогресс в области вооружений. Однако его влияние на гражданскую промышленность будет таким же в равной степени. Еще во время войны в 1942 г. этот факт был отмечен доктором М.А. Стайном, научным советником при американской фирме Дюпона. Обращаясь к съезду работников американской химической промышленности, он заявил: «Война сжимает в рамки нескольких месяцев научные разработки, которые, если бы не подстегивала необходимость, могли бы длиться полвека, пока не были бы реализованы. Как результат, индустрия выйдет из этой войны, имея способность производить десятки химических и других материалов в таком масштабе, который лишь два года назад был немыслим».

И все-таки это не самая важная характеристика в революции вооружения. Напротив, огромный стимул производству придало уничтожение. Так, в Соединенных Штатах – это выдающийся пример – несмотря на отвлечение примерно 15 миллионов человек из сферы гражданской жизни и их призыв в армию, мы читаем в «Вашингтон пост» следующее: «Впервые в американской истории люди, контролирующие производство, имеют дело с неограниченным рынком, и результаты при этом потрясающие. В следующем году, видимо, наша страна произведет столько же товаров народного потребления, сколько выпускалось до войны, и сверх всего этого произведет столько же военной продукции, сколько и гражданской. „Мы собираемся удвоить объем национального продукта по сравнению с 1939 г.“, – говорит Стюарт Чейз, что означает, что мы можем повысить в два раза уровень жизни в любое время, когда этого захотим».

Конечно, на самом деле гораздо больше, потому что те 15 миллионов человек, которые сейчас служат в армии, в расчет не включены, и, когда с окончанием войны они перестанут использоваться в разрушительном назначении, встанет вопрос: а можно ли их использовать в созидательном плане? Если можно, то тогда, чтобы обеспечить их полной занятостью, потребление товаров мирного времени должно как минимум утроиться. А если это окажется невозможным (поскольку зарубежные рынки – это всего лишь временная отдушина для перепроизводства, ибо экспортированные товары рано или поздно должны быть оплачены импортными товарами, что означает сокращение людских ресурсов, снабжающих внутренний рынок), тогда либо эти 15 миллионов (а возможно, и больше) человек придется перевести в ряды безработных, ли бо они будут обязаны продолжать службу в вооруженных силах, что превратит последние в огромную богадельню.

Поскольку такое происходило практически во всех странах, воевавших или невоевавших (потому что в последних всемирная блокада стимулировала рост своей собственной промышленности до уровня уступающего только военному производству в первых), ради сокращения безработицы ожидалось всестороннее увеличение вооруженных сил. Короче говоря, когда развивается технология, милитаризм тоже развивается.

Так война стала главным двигателем в технологической цивилизации. А так как в энергетических отраслях промышленности задача состоит не только в том, чтобы производить, но и в том, чтобы что-то делать с постоянно растущим количеством рабочих рук, то война важна для состояния здоровья такой цивилизации; потому что при своей подготовке она впитывает в себя много человеческого труда, а при своем осуществлении она находит работу для безработных, вербуя их в армии, которые убивают друг друга. Кроме того, опустошая целые страны и превращая их города в руины, война по окончании автоматически создает спрос на рабочие руки.

И вот это различие – война для того, чтобы решить проблему безработицы, чтобы обезопаситься от внутренней анархии, вместо войны с единственной целью защитить занятость (упорядоченную жизнь) от внешней агрессии, – породило проблему первоочередного выпуска военной продукции в нашей цивилизации. Сегодня зависимость индустрии от войны стала еще более жизненной для нашей экономической системы, чем зависимость войны от индустрии. А поскольку война – единственный корректор сверхпроизводства в экономике, где правит недопотребление, военная организация всех стран в мирное время сейчас очень важна не только потому, что приготовления к войне могут быть законченными, но и потому, что может быть гарантирован внутренний мир.

И тут мы приходим к военному государству, которое по своей концепции радикально отличается от понятия «нация под ружьем». В то время как последнее есть не что иное, как милитаристский аспект коллективизма (социализм), который, как давным-давно предвидел Герберт Спенсер, должен неизбежно привести к росту военных сообществ, организованных для состояния постоянной войны, первое требует постоянной угрозы войны, потому что, как отметил господин Уолтер Липман, «есть лишь одна цель, ради которой целое общество может быть направлено сознательным, тщательно разработанным планом. Эта цель – война, другой цели нет». Поэтому, если враг не существует, его надо будет создать.

Именно это произошло в СССР и Германии после Первой мировой войны. Чтобы построить свои тоталитарные военные государства на четырех высших уроках, которым научила их война, один заставил свой народ верить, что уничтожение коммунизма – священная цель всех капиталистических держав, а другой – в то, что уничтожение Третьего рейха является целью коммунизма, иудаизма и международных финансов.

И такой страх дал возможность этим двум великим державам развиться в тоталитарные военные государства, и хотя в нынешней войне провозглашенная цель союзных держав – одна из которых на 100 % тоталитарная – это уничтожение военного государства в его формах фашизма и национал-социализма, наверняка и Соединенные Штаты, и Великобритания станут все более и более тоталитарными. Уже для того, чтобы воевать с врагом на равных условиях, стало необходимо принимать тоталитарные меры одну за другой. Также для них возникнет нужда в поддержании многих из этих мер и после войны, если еще и не добавлять другие, не только потому, что безработица вынудит их так поступить, но и, если они этого не сделают, они не смогут жить рядом (не говоря уже о соперничестве) с СССР и странами, которые это государство советизировало.

Ясно, что это заколдованный круг: мощь машины вызывает безработицу; безработица увеличивает боевую мощь; боевая мощь нуждается во враге, чтобы оправдать себя, политики создают его; и война систематически следует за этим и на данный момент решает проблему безработицы.

До тех пор пока машина правит миром и войной, эта череда событий неизбежна. Как отмечает Мамфорд, в то время как инструмент предлагает себя «к манипуляции», машина требует «автоматического действия». Это означает, если перевести на язык политики, что первый – это демократ, а второй – коммунист. В цивилизации инструментов индивидуальная мысль и мастерство играют жизненно важную роль, в машинной цивилизации эта роль отводится коллективному усилию. Как и в армии, каждая человеческая деталь должна не только соответствовать генеральному плану, но и все детали должны быть подчинены единой воле. Поэтому техническая цивилизация требует военного государства, которое, в свою очередь, требует централизованной власти. Посему такое государство является автократией и не демократией, либо, по крайней мере, не либеральным.

Моральный эффект этого явления обобщил Льюис Мамфорд следующим образом:

«Война – это высшая драма совершенно механизированного общества… Для тех, кто фактически участвует в бою, война приносит освобождение от мерзких мотивов достижения прибыли и эгоизма, которые управляют преобладающими формами делового предприятия, включая спорт; действие имеет значение высокой драмы… Смерть или увечья, причиненные телу, придают этой драме элемент трагической жертвы, наподобие той, что лежит в основе столь многих первобытных религиозных ритуалов; действие благословляется и усиливается масштабом всеобщей бойни. Для народов, которые утратили ценность культуры и больше не способны отвечать с интересом и пониманием на проявления культуры, отказ от всего процесса и поворот к грубой вере и нерациональным догмам в огромной степени подстрекается процессами войны. Если никакого врага не существует в действительности, то его необходимо создать для того, чтобы продвигать этот процесс.

Так, война прерывает скуку механизированного общества и освобождает его от мелочности и осторожности его повседневных усилий, сосредоточиваясь до высочайшей степени на механизации средств производства и противодействии мощи отчаянных жизненных взрывов. Война санкционирует наивысшее проявление примитивности; в то же время она обожествляет все механическое. В современной войне сырой примитив и заводной механизм есть одно и то же.

…До тех пор пока машина остается абсолютом, война будет представлять для этого общества сумму его ценностей и компенсаций: ибо война возвращает людей на землю, заставляет их сражаться с элементарным, спускает с цепи грубые силы их собственной природы, освобождает от обычных ограничений социальной жизни и разрешает возврат к примитиву в мыслях и ощущениях… Война, как невроз, есть деструктивное решение невыносимого напряжения и конфликта между органическими импульсами и Законом и обстоятельствами, которые удерживают человека от их удовлетворения.

…Общество, которое утратило свои жизненные ценности, имеет склонность к созданию религии Смерти и строит культ вокруг этого обожествления – религия не менее благодарна, потому что она удовлетворяет растущее число таких параноиков и садистов, которых расколотое общество воспроизводит в неизбежном порядке».

Это духовный возврат в «темные века» раннего Средневековья своеобразным способом ведет к установлению нового феодализма. Во-первых, низводя массы до состояния вассального пролетариата и, во-вторых, восхваляя стоящее над ними государство как высшего властителя с обширнейшей бюрократической властью в качестве феодалов. Представим, что это происходит сегодня, и тогда сравним это с тем, что сказал мсье П. Буассонад о средневековом феодализме – дословно: «Под эгидой защиты, которую, как он утверждал, он обеспечивает народу, класс феодалов приковывал людей к земле или к мастерской, заявлял о своем праве контролировать каждый вид деятельности, делил плоды труда по своему усмотрению и возлагал на народ ярмо капризной и тиранической власти, хотя был обязан предоставлять им минимум материальных благ».

Сегодня для того, чтобы погасить классовые различия, священная цель социализма состоит в том, чтобы создать пролетарское (рабское) сообщество путем возведения государства на позицию высшей денежной власти – создателя и ликвидатора финансовых ценностей. В этой системе вещей государство занимает место, когда-то отводившееся средневековому папству (которое устанавливало и отменяло ценности духовные) – и в результате будет установлено то, что является фактическим обожествлением денег.

В этой трансформации основным орудием является налогообложение, а его цель состоит в уравнении распределения денег так, чтобы уничтожить власть богатства. Поэтому налогообложение можно сравнить с блокадой более богатых классов и, как и в случае взаимной блокады, хотя ее диапазон беспределен, процесс его (налогообложения) снижения медленный. Этому помогает война, ибо в одно и то же время она и собирает налоги, и уравнивает их, и никогда не больше, чем сегодня, из-за радиуса действия и ударной мощи авиации.

Атакуя вражеские города и промышленные центры, самолет низводит их жителей до общего уровня бедности и нищеты, и, что значительно более важно, как я покажу далее, даже когда уничтожение наводит порядок, оно вводит в состояние интеллектуального и духовного коммунизма, которое будет сильно влиять на будущее общества.

«Город, – пишет Льюис Мамфорд, – это пункт максимальной концентрации власти и культуры сообщества… Города являются продуктом времени. Они – это холмики, в которых человеческие жизни остывали и застывали… В городе время становится видимым: города, и монументы, и дороги, более открытые, чем письменные записи, оставляют отпечаток на умах даже невежественных или безразличных людей… А благодаря разнообразию структур своего времени город частично избегает тирании одиночки… Жизнь в городе обретает характер симфонии… Вместе с самим языком она остается величайшим произведением искусства, созданным человеком».

Города – это истории, сложенные из кирпича и камня. Мы являемся тем, что сотворили из нас наши города: живущие истории, столь подсознательно сотворенные окаменевшей историей, в которую мы заключены. А затем падает бомба, и за тридцать минут результат труда тридцати поколений превращается в гору пыли.

Что это значит для истории, цивилизации, будущего, для образа жизни, который может вести западный человек, как только закончится война, и он примется перестраивать свою раковину? Это значит, что жители новых городов будут отличаться от нас, потому что их города обретут монотонный характер – и не будет больше симфонии.

Если мы представим разрушения, которые причинил западный человек, а затем задумаемся, мы сразу же увидим, что боремся за те вещи, которые дают нам наши города: свободу, демократию, парламентское правление, благосостояние и профессию. Все-таки в своем уничтожении эти самые вещи уничтожаются, и куда более уверенно, чем может это сделать любая враждебная идеология.

Например, возьмем такие города, как Берлин, Гамбург и Кельн – огромные города на 4, 2 и 1 миллион жителей. Первый возник на месте вендской деревни (Берлин образовался в начале XIII в. из слияния двух славянских поселений, расположенных по обоим берегам реки Шпре. – Ред.), второй зародился как крепость во времена Каролингов (впервые упоминается в 715 г. (то есть во времена Меровингов) как поселение саксов. В 808 г. Карл Великий (из Каролингов), покорявший саксов, построил здесь крепость. – Ред.), а третий как римская колония – отсюда и его название, – основанная здесь императором Клавдием (Кельн вырос из римского военного лагеря Колония Агриппина, основанного в I в. А императора Клавдия (р. 10 до н. э., правил в 41–54 гг.) отравила его жена Агриппина. – Ред.). Они вырастали подобно растениям. Сейчас, по большей части, им придется перестраиваться за дюжину лет (поскольку в 1945 г. они почти полностью были разрушены. – Ред.). Нет сомнений, эти города тщательно спланируют, и при этом они будут выглядеть монотонно, потому как их архитекторы будут из одного поколения и обладать одним архитектурным импульсом. Их города будут утилитарными по форме и коммунистическими по содержанию и представлять скорее человеческие ульи, ибо человек должен иметь крышу, а те, кто будут жить в них, станут пчелами, одинаково мыслящими, трудолюбивыми, но исторически бездушными.

Эти города не могут быть перестроены ни при какой бы то ни было демократической или индивидуалистической системе: они могут быть перестроены только при тирании и посредством рабского труда. Ценность демократии в том, что она никогда не спешит: она спорит в ходе работы. Но когда миллионы людей должны получить жилье, а тысячи заводов и фабрик в кратчайшее время должны быть восстановлены, восстановительные работы выходят на первый план, а слова затихают под дулом пистолета; то, что тридцать поколений делали в свое удовольствие, сейчас должно быть совершено через тяжелый труд и пот. Снова начнется строительство пирамид, и по всей Европе будет слышен свист бича.

Так, благодаря открытию воздухоплавания, изменилась вся социальная, экономическая, финансовая и политическая жизнь западного человека. Как ни странно это может выглядеть, день за днем и час за часом те самые вещи, за которые мы сражаемся, покрываются обломками и пылью, созданными теми же самыми средствами войны, которые, как мы воображали, освободят народы и обеспечат нашу собственную свободу на все времена. Таково, по всей вероятности, господствующее влияние вооружения на наш образ жизни: оно низводит нас до уровня средневекового рабства.

Как раз из этих «варварских вторжений» неуклонно обретал формы новый феодализм. А так как пролетариат, будь то средневековый или современный, аграрный или индустриальный, не способен править сам, то власть над ним неизбежно переходит в руки манипуляторов, обладающих психологическими и физическими силами. Как только эти манипуляторы почувствуют себя защищенными, непобедимыми рыцарями в доспехах, завтра будет казаться, что им необходимо обезопаситься с помощью непобедимых бронированных машин, перед лицом которых народные восстания будут бессильны. Если это так, то через 500 лет броня опять станет центральным фактом в социальной системе.

Это продвижение к автократии заметно не только внутри наций, но и внутри сообщества наций. Еще в 1776 г. Адам Смит отмечал, что «в древние времена зажиточные цивилизованные (мягкие) народы испытывали трудность в защите от бедных и варварских народов (грубые). В наше время беднякам и варварам трудно защититься от зажиточных и цивилизованных». Сегодня эта истина остается в силе, если понятия «мягкие» и «грубые» заменить на «технические» и «нетехнические». На этот вопрос Куинси Райт замечает: «Нации, искусные в современном военном деле, имеют подавляющее преимущество над теми, кто не так искусен». Это преимущество уже обезоружило такие малые нации, как Голландия, Дания и Бельгия, и, со временем, должно неизбежно привести к их поглощению более крупными державами. Мы уже видим, что это происходит в Восточной Европе. Польша, страны Балтии и Балкан, – каждая, – испытывают слишком большую нужду в материальных ресурсах, чтобы вести механизированную войну; поэтому они поглощаются СССР не только для того, чтобы прибавить силы Советам, но и чтобы лишить Европу как целое силы вести войну против Советов. Таким образом, происходит так, что остается не так уж много безопасных границ, которые великие державы сейчас пытаются установить в качестве постоянно растущих источников вооружения – рудников, нефтяных скважин, угольных шахт и т. д. И в этом, конечно, истинное значение слова lebensraum (жизненное пространство. – Пер.).

По этому вопросу господин Эли Калбертсон написал следующее: «Суть современных боевых машин и то огромное требуемое их количество таковы, что индустриальные гигантские государства нуждаются в ресурсах континентов, чтобы вести победоносную войну. Впервые в истории сражение за добычу стало сражением за оружие. С незапамятных времен люди воевали с людьми, а оружие было всего лишь дополняющим элементом; в этой и в будущей войнах машины воюют против машин, а люди всего лишь дополняющий элемент. Огромные механизированные соединения рабочих и солдат работают и воюют под руководством своих лидеров за то, чтобы произвести и использовать еще больше орудий уничтожения, которые пожирают их богатство. Стратегия войны и стратегия экономики и политики будет строиться вокруг центрального математического факта, что победит больший вес организованного металла и химических веществ. До тех пор пока не будет создано что-то столь же революционное для разделения боевых машин, даже эта война может стать всего лишь каким-то инцидентом в непрерывной борьбе за монополию над тяжелым оружием. Победитель должен в конце концов стать властелином мира».

Большая доля истины заключена в этом заявлении; и все-таки необходимо помнить, что, когда мы рассматривали рост феодализма в главе 3, мы заметили во многом то же самое. Тогда доспехи сражались с доспехами, а невооруженные люди играли роль пешек; многие из набегов викингов устраивались ради охоты за доспехами, а Карл Великий неоднократно запрещал поездки в доспехах, чтобы сохранить доспехи в пределах границ своего королевства (с 800 г. – империи). Потом господствующим импульсом стал период войн, известный под именем Крестовых походов – высшего поступка религиозной мысли между 1095 и 1204 гг. (когда крестоносцы, взяв и разграбив Константинополь, себя опозорили. – Ред.). Сейчас этот порядок привел к периоду экономических крестовых походов, который наверняка может затянуться, если представить, что «1914» соответствует «1095».

Рассматривая эту мрачную ситуацию, мы замечаем два явно выделяющихся момента. Первый – это то, что в прежние времена, когда простоту воинской организации можно было сравнить с ремесленным периодом в индустрии, изобретение нового и мощного оружия часто вело к решающим результатам. Второе – сегодня, когда военное искусство все более и более зависит от машин, решающий эффект таких изобретений становится все более и более ограниченным.

При уяснении этого факта все еще можно сказать, что во Второй мировой войне только что созданные средства радиолокации оказали решающее влияние на успех действий противовоздушной обороны Великобритании. И все же позже такое новое оружие, как самолет-снаряд «Фау-1» (а затем баллистическая ракета «Фау-2»), несмотря на эффективный радиус действия, не оказало практически никакого серьезного воздействия, потому что немцам не хватило времени, чтобы создать законченное высокоорганизованное машинное оружие. Так что само по себе оно осталось еще одним метательным снарядом.

Отсюда следует вывод, что для того, чтобы достичь максимальной пользы, изобретения должны вызываться проблемами войны не тогда, когда они возникают, а когда их предвидят. Другими словами, путем длительных размышлений, а не так, как это бывало обычно, – через внезапное озарение. Хотя это не означает, что такие вспышки интуиции, как зрительное представление использования пороха в качестве движителя метательного снаряда или гремучей ртути как капсюльного детонатора, утратили свою ценность, это предполагает, что их оплодотворили скорее проблемы войны, чем какое-то внезапное озарение.

Выходит, что поскольку всякая крупная военная проблема может быть быстрее и экономичнее решена с помощью инструмента, созданного специально для ее решения, то близится день появления армий общего назначения. Такие организации статичны и, следовательно, консервативны и в прогрессивный научный век, как правило, полностью устаревают к тому времени, когда в них наибольшая нужда. Это мастера на все руки, и в то же время мастера, ничего не умеющие, и их приводят в ужас новинки, потому что эти новинки нарушают их инерцию.

Чтобы создать армию специального назначения, прежде всего нужен новый тип Генерального штаба – органа, который, подобно менеджменту любого крупного бизнеса, не только озабочен производственно-коммерческой деятельностью (содержанием армии) и дисциплиной, но и, главным образом, сервисом, и, чтобы обслуживать ее, он обязан удерживать на современном уровне все свои департаменты. Отдельное подразделение такого Генерального штаба должно заняться решением каждой специальной проблемы, постоянно пересматривая ее в свете научного и индустриального прогресса, и, поскольку такой штаб постоянно общается с изобретателями, он должен формулировать технические характеристики оружия и других средств, которые он хотел бы получить от последних.

Если бы такие аналитические мозги имелись в Великобритании в 1919 г., то формировавшаяся в то время в зачаточном виде механизированная армия не была бы ликвидирована, и есть вероятность, что весь ход будущей войны мог бы измениться. Если бы Германия перед последней войной обладала таким органом, было бы видно, что в основе завоеваний в Европе была не сухопутная, а морская проблема, потому что завоевание никогда не может быть полным до тех пор, пока не будет успешно форсирован Ла-Манш. Поэтому вступать в войну до того, как изобретен инструмент для этого штурма Ла-Манша, было равносильно русской рулетке. А так как этот инструмент не был изобретен, Англия осталась незавоеванной, да еще в результате каждая континентальная страна, которую Германия оккупировала, стала для той помехой вместо того, чтобы стать приобретением. (Германия увеличила свой промышленный и сырьевой потенциал и создала «подушку безопасности», позволявшую еще долго сражаться, хотя шансы на конечный успех с 1943 г. быстро падали. – Ред.)

И опять, если бы у Германии был Генеральный штаб, который я имею в виду – технический и тактический орган, – разве он не увидел бы сразу же, что в такой огромной стране, как Россия с ее бездорожьем, самой главной проблемой становится снабжение и что без учета этого фактора чем больше танковых войск немцы введут на театр боевых действий, тем больше они будут привязаны к дорогам?

В этих трех случаях, а к ним можно добавить и другие, ключ к изобретательности лежит в радиусе действия, где царит главное оружие, а самый эффективный радиус – у самолета и у танка.

На суше этот диапазон завоеван танком, а на море – самолетом. Главная цель танка – занять территорию, а самолета над морем – ликвидировать корабль неприятеля или вынудить его капитулировать. В то время как военный корабль – это бронированная машина, с которой запускаются снаряды, будь то орудийные снаряды, торпеды или ракеты, а самолеты, запускаемые с его палубы, являются всего лишь удлинением его дистанции боя, танк – это бронированная машина, которая своим перемещением в совокупности с огневой мощью сокращает врагу его боевое пространство до тех пор, пока его (пространства) окажется недостаточным, чтобы за него сражаться.

В течение всей войны руководящим принципом была интеграция боевой мощи не только родов войск, но и сопутствующих военных служб. Так, на суше наибольший эффект достигался только тогда, когда воздушная мощь сочеталась с наземной.

Также и на море никакой флот не может считаться боевым инструментом до тех пор, пока он не объединит свои силы с авиацией. Сейчас уже недостаточно простого сотрудничества, поэтому интеграция стала не только ключом к бою, но также и организации и, следовательно, изобретения – изобретения организации в виде обширных машинных инструментов или оружия.

В свою очередь, эта организация для своего поддержания требует широко развитой индустрии. Отрасли промышленности должны планироваться и создаваться для войны, а не просто переводиться на выпуск военной продукции после начала военных действий, потому что неуклонно растущий радиус действия авиации и реактивных снарядов дальнего действия не позволяет провести мобилизацию. Подобное четко было видно на примере японского нападения на Пёрл-Хар-бор, которое наверняка станет классическим образцом объявления будущей войны. Как пожарные команды, воинские части должны постоянно находиться в состоянии готовности, как и рыцари в Средние века, и будет достаточно сигнала трубы, чтобы построить их в боевые порядки. Кстати, в те века упоминаемые отрасли промышленности были представлены оружейными мастерами – самыми искусными специалистами того периода.

В то время как в христианском мире идеалом был нескончаемый духовный конфликт, в военном мире реальность представляла собой нескончаемый физический конфликт – возврат не столько к варварству, сколько к анимализму в самой грубейшей дарвиновской форме. В первом мы видим духовную автократию, моральное ограничение и создание многочисленных инструментов духовной пропаганды. А в другом – военную автократию, военное ограничение и также создание многих инструментов милитаристской пропаганды.

Как старый феодализм создал почву для небольших городков, замков и опоясанных стенами городов для защиты христианства от внезапных вторжений варваров, так уже в новом феодализме мы видим внедрение глубоких бомбоубежищ и размещение под землей целых заводов с целью защиты от воздушных варваров. Так, по мере продвижения вперед военного царства мы сможем еще увидеть дублирование целых больших городов и индустриальных центров: наземные здания, представляющие собой мирные сооружения, и подземные, военные структуры, где, наподобие землеройных животных – крыс и кроликов, их обитатели могут быстро обрести безопасность, а работа может продолжаться без перерыва.

Вполне логичен вопрос: будут ли мужчины и женщины терпеть такие ограничения своих свобод и комфорта? Я думаю, что ответ будет таков, что они будут поддерживать все, пока не проявятся их животные инстинкты. Доказательство этому можно найти во всех тоталитарных государствах, а также и во всех нетоталитарных, которые для борьбы с диктатурой сами избрали тоталитарные методы и, прежде всего, тоталитарную пропаганду.

Человек – это то, что он думает, а в автократии он думает то, что его правительство решает, о чем ему следовало бы думать. Поэтому пропаганда – это главное «оружие» нового феодализма, и как это было в старину, так и сегодня это всеуничтожающее оружие. Так же как боевые машины приводятся в движение нефтью, так и воля человека вступить в войну приводится в движение ложью. Понятие «истина делает тебя свободным» в наше время извращено и читается: «Ложь заставит тебя воевать». Как когда-то сказал Георг Брандес (1842–1927, датский литературный критик, представитель позитивистской эстетики. – Ред.): «Война означает убийство истины», и, как писал Дж. С. Вирек (1884–1962, немецко-американский (родился в Германии) поэт и писатель. – Ред.), «цель пропаганды в военное время – заставить людей прийти в бешенство», и «без ненависти не может быть пропаганды. Дайте мне что-нибудь, что я мог бы ненавидеть, и я с гарантией организую мощную пропагандистскую кампанию повсюду в течение двадцати четырех часов». Пропаганда – это ядовитый газ души, ибо правильно сказал господин Калбертсон: «…воля масс делится далеко нацеленными искажениями, а массовый разум испорчен знаниями хуже, чем невежеством, потому что это фальшь. В тоталитарных странах миллионы маршируют к бесславной смерти в гипнотической экзальтации».

Совпадение ли это или нет, тем не менее это факт, что снижающийся уровень морали стабильно идет в ногу с ростом вооружений. Сейчас международные договоры – всего лишь клочок бумаги; цели войны – флюгеры, меняющиеся с каждым новым политическим бризом; слова клятвы – подслащенная ложь; отношения между союзниками – завуалированный обман, а обязательства по отношению к нейтральным странам – инструменты предательства. Союзники переходят в противоположный лагерь, враги становятся друзьями, друзья превращаются во врагов, а лидеры соперничающих стран бранят друг друга, как базарные бабы, до тех пор, пока война не прекратит этот завывающий пандемониум (место сборища злых духов, царство сатаны – гр.), в котором любой вид зверств воспринимается с ликованием, если совершен против врага, и осыпается проклятиями, если совершен последним. Было бы несправедливо приводить примеры, ибо все воюющие стороны, в большей или меньшей степени, в них замешаны. И все же примечательней всего не всеобщность этих варварских деяний, а всеобщее злорадство по их поводу, что показывает, до какой степени деградации скатилось человечество. Из десятков примеров, наводнивших печать, я приведу один как типичный для господствующего сатанизма: «Ахен – самый крупный германский город, находящийся в наших руках. Зрелище его – самое радующее глаз за последние годы. Город, насчитывавший около 170 тысяч жителей… в нем остался единственный дом, пригодный для жилья. Никогда не видел подобных разрушений… 10 тысяч (жителей) прячутся, как крысы, в пещерах среди развалин… лишь один воздушный налет унес жизни 3 тысяч человек… И приятно думать, что то, что случилось в Ахене, продолжает происходить почти в каждом немецком городе…»

Это было опубликовано накануне Рождества (в декабре 1944 г.)! Единственные строки, сравнимые по жестокости, которые я смог припомнить, были у Байрона:

 

«И куда я попаду? – спросил тогда Люцифер. —

Если буду придерживаться моего вкуса,

Мне следует подняться в фургон с ранеными

И улыбаться, видя, как они истекают кровью».

 

Война, переставая быть битвой между жизненными ценностями, становится слепой, разрушительной, смертельной силой, подобной землетрясению, вулканическому извержению или тайфуну. Сейчас нападению подвергаются целые народы, стираются с лица земли, порабощаются или перегоняются из одной страны в другую, как скот. Как говорит Куинси Райт, «вся жизнь вражеского государства становится объектом атак. Современная доктрина завоевания даже простирается до уничтожения этого населения и его имущественных прав для того, чтобы очистить пространство, которое оно занимало, для нового заселения». И дело доходит до того, что мы наталкиваемся на таких писателей, как, например, скончавшийся Морли Робертс, англичанин, отстаивавший идею полного уничтожения врага: «Но если немцы опять придут в себя, – писал он в 1941 г., – необходимо помнить, что поголовная резня всего населения оправданна, если никакие другие средства не могут обезопасить неагрессивную страну или народ».

Если бы немцы были единственным народом, который когда-либо начинал войну, или единственной агрессивной нацией в мире, в этом предположении есть какой-то смысл. Ясно, что это не так, поэтому логически следует, что для того, чтобы установить мир на таких условиях, каждая сменяющаяся нация-агрессор, действительная или подозреваемая, подлежит уничтожению, и так до тех пор, пока в мире не останется только одна нация – ящер-монстр, весь из металла и безмозглый, который вымрет из-за собственной тупости.

Эта тотальная механизация ради уничтожения (война), а не ради строительства (мир), ради зла, а не ради блага, ради смерти, а не ради жизни – все это нечто совершенно новое в западной цивилизации. Даже во время ужасной Тридцатилетней войны (1618–1648) не было ничего близкого к этому. И тем не менее это дитя человеческого разума – и потому, что наука пронизывает все, и потому, что все, включая душу человека, сейчас растянуто и обрублено со всех сторон, чтобы уместиться в прокрустово ложе технологии; войны, когда-то бывшие конфликтами между нациями, уже перестали быть таковыми, вместо этого они превратились в сражения внутри самой цивилизации. Не многие четко знают, за что они борются, и в этом неведении народы рвут друг друга на части, как животные во время гона.

И все-таки все поголовно борются с всеобщей болезнью: это механизация жизни, слепое господство машины над человеком.

 

Грандиозней мы Народов и Царей,

Смирно ползайте у наших рычагов.

Мы изменим ход времен и жизнь вещей, —

То, что прежде было в веденье Богов!

 

Пока не будет поколеблено это господство, а машины и все, что они порождают политически, экономически, социально и финансово, не перестанут быть хозяевами человека, а станут его слугами, война будет оставаться константой в нашей цивилизации. Как давным-давно восклицал Уильям Блейк, «упадочное воображение отвергалось, нациями правила война».

Породить и построить для того, чтобы убивать и разрушать, – это безумие. И чем мощнее становится военная машина, тем больше уверенности, что война принесет значительно больше потерь, чем завоеваний, причем не только побежденным, но и победителям. Это неоспоримый факт, который открыла Вторая мировая война всем, кто еще сохранил разум. Истина такова: «Если институты и деятельность цивилизации не находят между собой взаимной поддержки, а вместо этого уничтожают друг друга, эта цивилизация в опасности. Признаки распада в современной цивилизации налицо. Серьезные противоречия необходимо разрешать на более высокой диалектике, если надо избежать более частых и более разрушительных войн. Можно ли эту огромную и многогранную цивилизацию уложить как единое целое в умах людей, чтобы они эти ценности могли постичь и принять, что и обогатит цивилизацию, и станет результатом применения самых лучших технологий, которые когда-либо выработала эта цивилизация? Могут ли спонтанные желания и поведение людей, вытекающие из прошлого, быть настроены на технологии и потребности общества настоящего и общества буду щего?»

Такова была проблема, с которой столкнулась ранняя христианская церковь: как совместить то, что осталось от римской культуры, с «техникой и методами» варварства. Перед такой же проблемой стояла Западная Европа после Тридцатилетней войны 1618–1648 гг.: как совместить то, что осталось от средневековой культуры, с «техникой» рационализма. В первом случае пытались решить проблему, облагораживая варварский героизм и превращая воинов в солдат церкви. Во втором пытались разрешить проблему, считая всех солдат головорезами и негодяями и воспитывая эти отбросы общества в штрафных колониях, именуемых полками. И не думая исключать войну из практики жизни общества, и в том и другом исторических периодах мечтали ограничить приносимое ею опустошение, но только наши прародители в XVII и XVIII вв. подошли ближе всего к решению этой проблемы.

Можем ли мы соперничать с ними? Сомневаюсь, потому что условия, в которых мы сейчас находимся, совершенно другие.

В XVIII в. нации были самодостаточны в том, что касается потребностей жизни; поэтому международная торговля была пренебрежимо скромной и борьба за сырье и рынки сбыта товаров незначительной. Во-вторых, правящий класс каждой страны состоял из благородных людей, которые, несмотря на многочисленные промахи, придерживались кодекса чести как в мирное, так и в военное время. В-третьих, развитие вооружений было местным, а армии ограниченны в размерах; отсюда успех в войне больше зависел от искусства в руководстве войсками, чем от силы оружия, а так как исход битвы больше зависел от маневра, чем от боестолкновения, причиненный ущерб был, соответственно, невелик. В-четвертых, массы народа были исключены из войны и защищены от ее опустошения правилами и договорами, так что военный психоз удерживался в рамках.

Все эти условия были изменены Великой французской и индустриальной революциями. Буржуазия стала выдвигаться на все более передовые позиции, внося в политику и в войну стремление высказаться и сводя с ума массы с помощью своих газет, которые начали принимать форму нынешней пропаганды, начиная с газеты Марата «Друг народа». Оружие приумножалось, воинская повинность в огромной степени стимулировала его производство. Правящий класс был ликвидирован или объявлен вне закона и заменен политически мыслящими выскочками, которые, не имея ни положения, ни ранга и часто являясь небогатыми людьми, имели все для того, чтобы добиться благ, обратив в свою пользу разворачивающиеся события. Наконец, с приходом энергии пара экономический фундамент автократической цивилизации начал трещать по швам и рушиться.

Тем не менее XIX столетие в истории Европы стало самым мирным со времен Антонинов (римские императоры из династии Антонинов (96—192): Нерва (96–98), Траян (98—117), Адриан (117–138), Антонин Пий (138–161) и Марк Аврелий (161–180), соправителями которого были Луций Вер (161–169) и сын Коммод (176–180), после смерти Марка Аврелия правивший самостоятельно (180–192). – Ред.). Между 1815 и 1914 гг. ни одна война, соразмерная по размаху Войне за испанское наследство, Семилетней войне и революционным и Наполеоновским войнам, не потревожила мир на земном шаре. Все войны были локальными, и основной причиной этому было установление Pax Britannica (мира по-британски). Это означало, что так как Британия правила океанами и морями, то одной своей морской мощью она могла ограничить любой европейский конфликт и тем самым не дать ему вырасти до размеров мирового. (Некоторое преувеличение автора. До Крымской войны 1853–1856 гг. действительной мощью, способной ограничить любой европейский конфликт, обладала Россия, что и вызвало Крымскую войну против нее Англии, Франции, Турции и Сардинского королевства – эта война была «скрытой» мировой. И только после Парижского мира, зафиксировавшего победу союзников (весьма неполную и неоднозначную – планам Англии по отторжению у России Кавказа и других земель не было суждено сбыться), на континенте вырастала новая сила, Германия Бисмарка, и Британии оставалось только интриговать (натравливая Японию на Россию, играя в Европе и Африке). – Ред.)

Невзирая на сказанное, этот век характеризовался непрерывным ростом военной мощи, в большой степени благодаря быстрому развитию вооружений, и морская империя не могла надежно и безопасно встроиться в эпоху гигантских армий. Состоя преимущественно из морских коммуникаций, которые, в отличие от сухопутных коммуникаций, необитаемы, морская империя – это главным образом торговое, а не воинское сообщество, а народу ее, следовательно, милитаризм не присущ (типично англосаксонское утверждение. – Ред.).

Внушительная мощь, на которой был построен Pax Britannica, была основана на энергии пара и оставалась практически неоспоримой до наступления Века нефти. В значительно большей степени, чем пар, нефть благоприятствует росту армий, потому что при полном ее использовании, как это происходит сегодня, она служит для наземного транспорта тем, чем пар является для морского судоходства: она позволяет перебросить сухопутные войска в любом направлении по равнине, в то время как железные дороги позволяют движение только по колее. Кроме того, хотя и обладая огромными резервами угля, Великобритания не имеет больших природных источников нефти. И опять же, самолет – лучшая в своем роде боевая машина, приводимая в движение нефтью, – это господствующее оружие на море, и, хотя в океане самолет все же нуждается в корабле, с которого может действовать, так как это увеличивает его радиус действия, все больше и больше самолетов будут действовать с сухопутных баз. Воздушная мощь уже господствует над малыми морями, и именно здесь основы британской морской мощи, и куда больше, чем на владычестве над океанами, потому что ключи к ним следует искать в проливах, каналах и малых морях. (Во времена выхода в свет данной книги Великобритания контролировала Гибралтар (выход из Средиземного моря, эта база и сейчас существует), Суэцкий канал (а между ним и Гибралтаром базы на Мальте и Кипре), Аден (выход из Красного моря), Сингапур и Гонконг. Однако уже тогда Британия превратилась в клиента США. А чего стоила «британская морская мощь» на Дальнем Востоке, показала Япония в 1941–1942 гг. – Ред.)

Упадок британской морской мощи внес беспорядок в мир на планете, как в свое время упадок римской сухопутной мощи расстроил мир в латинском мире. Это ослабление началось с наступлением нынешнего века, когда Германия по глупости вступила в спор с Британией за владычество над морями. Если бы Вильгельм II воздержался от этого, была вероятность, что Великобритания не объявила бы войну Германии в 1914 г. и что, несмотря на Россию, Франко-германская война опять была бы локализована, как это произошло в 1870–1871 гг. (И снова автор или не понимает, или просто дезинформирует читателя. В 1914 г. ставки были очень велики. Германия хотела победить сразу на двух фронтах. Сначала быстро разгромить Францию (сдерживая с помощью Австро-Венгрии Россию на Восточном фронте) и заполучить французские колонии (не считая контрибуции, как в 1871 г.). Затем перебросить силы на Восточный фронт и сокрушить Россию, где германская нация получила бы жизненное пространство (по планам Вильгельма II – по линии Онежское озеро – Валдайская возвышенность— Волга). – Ред.)

Сейчас, когда Pax Britannica больше не существует, проблема будущего состоит в том, может ли какой-либо другой инструмент занять его место. Несмотря на гипотетические лиги наций и всемирные пакты безопасности, мне кажется, есть только две возможности: либо Pax Sovietica, либо Pax Americana. Что из них наиболее вероятно? Ответ в большой степени зависит от вооружений, ибо они – последний арбитр в Веке власти.

Со времен Дария I и Ксеркса фундаментальная проблема власти в Старом Свете заключалась в борьбе между Европой и Азией. Географически Европа – всего лишь выступ Азии; этнографически – варочный котел возмужавших и сварливых народов. Как правило, Европа воюет сама с собой. Тем не менее до начала нынешней войны в то время, как Азия угрожала существованию Европы как части света, ее турбулентные народы откладывали в сторону свои ссоры и отправлялись в поход против азиатских агрессоров.

До 1917 г. Россия являлась в основном западной державой с империей в Азии – «псевдоморфоза», как это называл Шпенглер. С 1917 г. она становилась все отчетливее азиатской – то есть восточной державой. Большевизм (не путать с Марксовым коммунизмом – проблемой бухгалтеров-кассиров) – это азиатский культ, возникший из степей Азии. Он глубоко антизападный по направленности; но тем не менее в 1941 г. две величайшие морские державы Запада – Великобритания и Соединенные Штаты, оказывая полную поддержку СССР – хотя в то время они могли смутно об этом догадываться, – открыли ворота Восточной Европы русским ордам. Более зловещего события в Европе не происходило с 24 августа 410 г., когда чья-то неизвестная рука растворила Саларийские ворота и впустила Алариха и его орды в Вечный город – «Adest Alaricus: trepidam Romam obsidet, turbat, irrumpit».

В Тильзите в 1807 г. Наполеон воскликнул: «Через сто лет Европа станет республиканской или казачьей!» Хоть и с ошибкой во времени, но похоже, что его предсказание скоро исполнится и что Европа снова станет не более чем азиатским выступом, какой она была, когда из степей пришли непобедимые арийцы на коне и с мечом.

Если такое произойдет, Советская империя будет простираться от Тихого океана до Атлантики и от мыса Челюскин до мыса Доброй Надежды. Вряд ли такой конгломерат долго просуществует, ибо империи, как и их творцы, смертны. И все-таки, пока она будет существовать, что будет означать этот колосс для Соединенных Штатов? Это означает, что три четверти военного потенциала в мире будет находиться в советских руках, нефтяная мощь благоприятствует наземной мощи больше морской, а самое короткое расстояние между СССР и США (Берингов пролив) чуть больше, чем две ширины Ла-Манша в самом узком месте!

Возможен ли в этих обстоятельствах мир? Хотя никто не может ответить на этот вопрос, Сталин заявил утвердительно, цитируя Ленина: «Мы живем не просто в государстве, но в системе государств, и это немыслимо, чтобы Советская Республика продолжала бесконечно существовать бок о бок с империалистическими государствами. В конечном итоге должны победить либо мы, либо они. В зависимости от этого неизбежно должны происходить жестокие схватки между Советской Республикой и буржуазными государствами».

Считая, что Сталин прав, «империей владеет тот, кто владеет нефтью». Поэтому, пока не будет открыт новый главный движитель, нефть более, чем все другие компоненты военного потенциала, будет решать, то ли Pax Sovietica, то ли Pax Americana даст мир планете на еще один короткий период времени.