Глава 5

Век пара

Под упорядоченным абсолютизмом XVIII столетия просматривались могучие взрывчатые силы, некоторые из самых жестоких из них проявились в Пуританскую революцию в Англии. Так, божественное право королей подверглось сомнению; развитие торговли и флота в Англии было стимулировано навигационным актом Кромвеля 1651 г. (запретительным по отношению к иностранным перевозчикам), а новая политическая философия была посеяна Томасом Гоббсом (1588–1679) и Джоном Локком (1632–1704).

Едва успела завершиться эта революция, как в 1694 г. был создан Банк Англии группой людей с высокой деловой репутацией, а вслед за этим Томас Севери изобрел паровой насос для подъема воды (в 1698 г. получил патент Англии. – Ред.).

Первое из этих творений, а потом и второе во многом усилили влияние коммерческой системы, для которой война была присуща, потому что ее главной целью была экспроприация богатств из других стран. Войны теперь велись все чаще и чаще в кредит, а целью их был захват рынков, чтобы вынудить чужеземцев покупать и не дать им возможности продавать. В 1776 г. это было отмечено Адамом Смитом. В своем «Исследовании природы и причин богатства народов» он писал: «Капризные амбиции королей и министров в течение нынешнего и предшествующего столетий были не более фатальны для спокойствия Европы, чем грубая зависть торговцев и промышленников».

Действительно, сложился порочный круг. Коммерция означала войну; война для собственной поддержки нуждалась в производительной мощи, а мануфактуры укрепляли коммерцию.

Вплоть до 1757 г., когда победа Клайва при Плесси (800 английских солдат и 8 тыс. сипаев (с 8 орудиями) сумели разбить бенгальскую армию (53 тыс. пехоты, 15 тыс. конницы, 50 орудий). – Ред.) распахнула двери к припрятанным сокровищам Бенгалии, постоянно испытывалась нехватка денег для финансирования мануфактур. Затем, как пишет Брук Адамс, «возможно, ничто не было сравнимо по скорости последовавших изменений, каменный уголь стал заменять древесный уголь в выплавке металлов. В 1765 г. Харгривс построил прядильную машину периодического действия „Дженни“. В 1779 г. Кромптон дал этой машине вытяжной прибор, создав мюль-машину в 1785 г. Картрайт запатентовал механический ткацкий станок, и, самое главное, в 1768 г. Уатт усовершенствовал паровой двигатель (патент 1769 г.), самый идеальный из всех выходов для централизованной энергии».

Индустриальная революция совпала с проповедованием нового образа жизни целой группой философов – Монтескье (1689–1755), Вольтер (1694–1778), Руссо (1712–1778), Беккариа (1735–1794) и Кондорсе (1743–1794), если перечислить лишь немногих, чьей центральной доктриной было то, что природное общество находится в состоянии равенства и свободы. В свою очередь, эта философия требовала народной армии для защиты ее от тирании – требование, провозглашенное Гибером (1743–1790, французский генерал и писатель) в его Essai général de tactique («Общие рассуждения о тактике»), опубликованных в 1772 г. В этой работе он утверждал, что европейская гегемония перейдет к той нации, которая первой создаст истинную национальную армию. Кроме того, в своей книге Esquisses d’un tableau historique des progrès de l’esprit humain («Наброски исторической картины прогресса человеческого духа») Кондорсе объединяет рост роли пехоты с подъемом демократии, хотя было бы более правильным поменять эти предметы в предложении местами, потому что мушкет создал пехотинца, а пехотинец создал демократа. Власть убивать, а следовательно, воплощать в жизнь свободу была существом этого вопроса.

Первая демонстрация этой новой формы войны состоялась в Америке, став известной в истории как Война за независимость в Северной Америке (1775–1783). В идеологическом плане это было восстание против диктата метрополии, народная война и война скорее свободных, чем парадных передвижений войск. Стрельба (из-за угла. – Ред.), чтобы убить, и различные обманные проделки, которыми так повсеместно грешили американцы, вступали в противоречие с правилами ведения военных действий в XVIII в. и напоминали стычки с индейцами. Такие инциденты (сделав вид, что сдаешься, а затем продолжать воевать), как это произошло в Хубертоне, или давать клятвенное обещание в один день и атаковать на другой, как это случилось в Беннингтоне, были типичными для этой новой формы войны. Даже Вашингтон однажды приказал некоторым своим солдатам, носившим красные куртки, пришить на них пуговицы английского полка, пройти через английские линии и выкрасть генерала Клинтона. (Генерал Г. Клинтон, с 1778 г. командовавший английскими войсками, действовавшими в Америке, оставшуюся часть войны провел (с основными силами) в районе Нью-Йорка, опасаясь его захвата французской эскадрой. Французы (флот и сухопутные войска) сыграли решающую роль и в победном для повстанцев окончании войны (капитуляция англичан в Йорктауне в 1781 г.). Но, как водится, в дальнейшем рассказываются исторические сказки. – Ред.)

Во время этой войны появился на свет не только дух демократического национализма, но и его логическое следствие – массовая армия. Более справедливым будет сказать, что рождение войны XIX в. датируется подписанием Декларации независимости 4 июля 1776 г., а не взятием Бастилии 14 июля 13 лет спустя. (Назвать массовой армией сравнительно малочисленные (несколько тысяч) формирования Джорджа Вашингтона и К^о язык не поворачивается. Франция же после революции направила на поля сражений сотни тысяч бойцов, а армия Наполеона в 1812 г. насчитывала 1 млн 200 тыс. (половину он бросил на погибель против России). – Ред.)

Принесенная во Францию идеология Войны за американскую независимость дала рождение движению санкюлотов (sans – без и culotte – короткие бархатные штаны, которые носили дворяне и богатые буржуа) во Французской революции – антитезис «придворным нравам». Террор при якобинцах стал оружием и в теории, и на практике, в том числе на войне, тотальным и, как следствие, брутальным. В идеале война уже не представлялась королевской «военной» игрой с целью установления границ или укрепления династии. Вместо этого ее целью стало уничтожение врага до тех пор, пока не наступит момент, когда «смерть вражеского солдата не станет бесполезной во имя свободы». В феврале 1794 г. Карно сделал правилом «вести военные действия крупными силами… Дать бой в широком масштабе и преследовать противника до его полного уничтожения». Все пойманные эмигранты должны быть убиты, а Робеспьер постановил, чтобы «никакой пощады не было британским и ганноверским солдатам». Таким образом, все правила ведения войны превратились в абсурд.

Первым практическим шагом в установлении этого возврата к неограниченной войне было введение воинской повинности генералом Журданом, Советом пятисот и Директорией в 1798 г. Как писал полковник Мод в одиннадцатом издании энциклопедии «Британника», одно только это право забрать в армию нацию «сделало возможной политику завоеваний, проводимую Наполеоном. „Я могу израсходовать 30 тысяч человек за один месяц“ – эта его похвальба перед Меттернихом в Шенбрунне в 1805 г. определила течение событий начиная с того дня, не только на поле боя, но и на заводах и в мастерских».

Поскольку строевая подготовка французских новобранцев была незначительной, тактика основывалась на солдате и ружье. Стрелки были, как говорил сэр Роберт Уилсон, «зоркими, как хорьки, и активными, как белки». А адъютант герцога Йоркского писал: «Никакая окруженная толпой лиса не подвергалась такому, чтобы заставить ее убежать, как мы, будучи временами почти полностью окруженными». Другие нации следовали этому примеру, и легкая пехота стала постоянным родом войск в каждой армии.

При Наполеоне армии увеличились в размере в четыре раза, а битвы по числу убитых в несколько раз. Как тогда говаривали, у самого Господа Бога не будет иного выбора, как на сторону бóльших батальонов. Рассматривая это развитие, Жомини (Антуан Анри (Генрих Вениаминович) (1779–1869), военный теоретик, генерал (1826). С 1798 г. в швейцарской, в 1804–1813 гг. – французской армии, с 1813 г. на русской службе. – Ред.) придерживался мнения, что война станет «кровавой и самой бессмысленной борьбой между огромными массами, оснащенными оружием невообразимой мощи. Мы можем, – комментировал он, – снова увидеть войны народов вроде тех, что происходили в IV в.; может быть, нам придется снова пройти через века гуннов, вандалов и татар».

Это было пророчеством, ибо через 100 лет Шпенглер (1880–1936, немецкий философ и историк. – Ред.) напишет: «Потому что это век гигантских регулярных армий и всеобщей обязательной воинской повинности… Еще со времен Наполеона сотни тысяч, а потом и миллионы солдат были наготове, чтобы выступить в поход… Это война без войны, война предложения более высокой цены за снаряжение и готовность, война количественных показателей и скорости, и техники, и дипломатические сделки совершались уже не между дворами, а между штабами».

В Наполеоне Век власти нашел своего пророка: начиная с этих пор новому «исламизму» было суждено охватить западный мир. Его «Коран» был написан прусским генералом Карлом фон Клаузевицем (1780–1831). После его кончины в 1831 г. письменные труды генерала были отредактированы и изданы его вдовой, а первые три тома, содержащие его основной труд, были озаглавлены «О войне». В последующие годы именно этот труд сформировал германский военный дух и привел прусские армии к победе в 1866 и 1870 гг. (Германский победный боевой дух одновременно формировали система образования и воспитания (войну с Австрией выиграл «прусский учитель» – Бисмарк), подъем немецкой национальной культуры (Вагнер, Шиллер, Гёте и др.). – Ред.) С тех пор как это произошло, война стала символом веры всех наций.

Принимая количественную идею как сердцевину наполеоновской системы, Клаузевиц обосновывал свою военную философию на следующем силлогизме: солдат – это боец, нация – это масса потенциальных бойцов, поэтому максимальная боевая мощь требует, чтобы все мужчины были обучены солдатскому ремеслу. Следующие выдержки из его великого труда дадут совершенно четкую картину его философии:

1. «Война относится не к области искусств и наук, а к области социальной жизни… Государственная политика – это матка, в которой война развивается, в которой ее очертания лежат, запрятанные в рудиментарном состоянии, как качества живых созданий – в их эмбрионах».

2. «Война – это не что иное, как дуэль в увеличенном масштабе».

3. «Войну надо вести со всей мощью, которой обладает нация».

4. «Война… есть продолжение политики другими средствами».

5. «Война есть акт насилия, доведенный до своих максимальных границ».

Целью этого «спартанства» было превратить государство в военную машину в то же самое время, когда энергия пара начала превращать его в индустриальную машину. И с этих пор и армии, и заводы все чаще отказывались быть слугами народа с намерением стать его хозяевами. И с тех пор борьба масс господствует над жизнью («Происхождение видов»), трудом («Капитал») и войной («О войне») соответственно Дарвина, Маркса и Клаузевица, ставших правящей троицей XIX и ХХ столетий.

Тем не менее без энергии пара могло бы и не быть радикальных перемен, потому что борьба за существование, которую популяризировал Дарвин, никогда бы не докатилась до заводов, а оттуда не перекинулась бы на поля сражений (странный вывод. Эта борьба никогда не прекращалась. – Ред.). Все переменилось за отрезок времени, чуть превышающий 100 лет.

Примерно до 1730 г. британская мануфактура зависела от иностранных изобретений. Спустя десять лет вместо древесного угля в выплавке металла стал использоваться кокс. В 1740 г. годовая выплавка чугуна в Великобритании составила 17 тысяч тонн; в 1800 г. она равнялась 150 тысячам тонн, а в 1840 г. – 1 миллиону 400 тысячам тонн. Во второй половине XVIII в. машины начали производить машины: это было истинное начало индустриальной революции. В 1769 г. родились Наполеон и Веллингтон, в этом же году Кюньо изобрел первую паровую коляску. А в 1815 г., когда Наполеон был окончательно разгромлен, свой переход из Гринока в Лондон совершил первый пароход (первый практически пригодный пароход «Клермонт», построенный американцем Р. Фултоном, совершал свой первый рейс в 1807 г. – по реке Гудзон от Нью-Йорка до Олбани. В 1815 г. пароходы ходили уже в разных странах, в частности в России – деревянное судно «Елизавета», ходившее от Петербурга до Кронштадта. Справедливости ради надо сказать, что «Саванна» более ⁹/₁₀ времени плавания через океан прошла под парусами. – Ред.), а четыре года спустя построенная в Нью-Йорке «Саванна» стала первым пароходом, пересекшим Атлантику. Еще через шесть лет, в 1825 г., Джорджем Стефенсоном была построена первая железная дорога общего пользования между Стоктоном и Дарлингтоном.

Нарождались циклопические силы, чтобы изменить лицо мира и, изменяя его, развязать войну от арены для боев гладиаторских армий до огромного амфитеатра противоборствующих наций.

Тем не менее до середины XIX столетия влияние паровой энергии на развитие вооружений было сравнительно слабым, главным образом потому, что до 1848 г. между великими державами царил мир, когда послышались первые раскаты нового периода войн. И сейчас я обращаюсь к этому событию.

Двумя выдающимися военными изобретениями первой половины XIX в. стали капсюль-детонатор и цилиндрическая конусовидная пуля, давшие толчок количественной теории войны. Первое было невозможно до момента открытия взрывчатки, которая детонировала бы при ударе, и стало осуществимым лишь в 1798 г., когда Л.Г. Бруньятелли создал «гремучее серебро». Потом в 1800 г. Эдуард Чарлз Ховард открыл фульминат ртути. Семь лет спустя преподобный А. Форсайт запатентовал инициирующий от удара порох для воспламенения, в 1814 г. Томас Шоу из Филадельфии изобрел стальной капсюль-детонатор, а в 1816 г. заменил его на медный.

Именно этот капсюль-детонатор сделал возможными ударно-капсюльное ружье и винтовку. И все же в Англии лишь в 1834 г. были проведены эксперименты с ударно-капсюльной системой. В 1839 г. это привело к переделке ружей с кремневым замком на ударно-капсюльный.

Следующее усовершенствование произошло в 1823 г. В тот год капитан Нортон из британского 34-го полка изобрел цилиндрическую конусовидную пулю с выемкой в донной части, так что, когда происходил выстрел, пуля расширялась и входила в нарезы ствола. В 1836 г. господин Гринер, оружейных дел мастер, усовершенствовал эту пулю, вставив в ее основание конусовидный деревянный клин. Хотя оба изобретения были отвергнуты британским правительством, эта идея прижилась во Франции, и в 1849 г., работая над изобретением Гринера, М. Минье создает пулю Минье (с чашечкой-клином в основании пули). Британское правительство приняло это изобретение, и в 1851 г. армию стали оснащать штуцерами с пулями конструкции Минье.

Эта винтовка впервые была использована в Южной Африке в ходе «кафрской» войны в 1852 г., и в ходе боевых действий выяснилось, что «на расстоянии тысяча двести – тысяча триста ярдов можно разогнать небольшие отряды кафров».

Эти два изобретения – ударный (капсюльный) замок и цилиндрическая конусовидная пуля – революционизировали тактику пехоты. Первое позволило применять ружье в мокрую погоду, снижая количество осечек на каждые 1000 выстрелов с 411 до 4,5 и повышая количество попаданий с 270 до 385 на 1000 выстрелов. Второе сделало самым смертоносным оружием века штуцер (винтовку).

Но необходимо вспомнить и еще одно событие, проистекающее из ударного капсюля. Он позволил создать расширяющуюся гильзу патрона, которая, в свою очередь, сделала практичной систему заряжания со стороны казенной части. Эта гильза внесла революцию в практику ружейной стрельбы, не позволяя всем газам исходить из казенника. Первым появился в 1847 г. патрон шпилечного воспламенения парижского оружейника Уийера (Houiller); потом патрон кольцевого воспламенения и, наконец, патрон центрального воспламенения Доу в 1861 г.

Пока совершались эти изменения, паровой двигатель в форме двигателя корабля и паровоза закладывал основы во все нарастающую политику силы, которой в XX в. суждено было расколоть мир. Первый позволил Великобритании расширить свое господство над морями; второй позволил вначале Пруссии, а потом и всем континентальным державам воплотить теории Клаузевица на практике. И сейчас мы рассмотрим их по очереди.

Как мы уже видели, гребное (лопастное) колесо – известное со времен Рима и с которым экспериментировали в XVI и XVII столетиях – впервые было приспособлено к паровому двигателю ближе к концу XVIII в. В 1813 г. Роберт Фултон, дальновидный американский инженер, построил первый «бронированный» деревом корабль с паровым двигателем – Demologos, позже переименованный в Fulton. У этого корабля была конструкция с двойным корпусом и с центральным гребным колесом между корпусами, и его защищал деревянный пояс толщиной 58 дюймов (почти 1,5 м). Это чудовищное судно отчетливо показывало, что требовались две вещи: менее уязвимый движитель и менее неуклюжие средства защиты.

Первая из этих проблем была решена введением гребного винта, на который в 1836 г. патенты были выданы в Лондоне Ф.П. Смиту и капитану Йохану Эрикссону (офицеру шведской армии). Вторая была решена заменой дерева на железо: первый металлический корабль – прогулочное судно – уже был построен в Англии в 1815 г.

Как ни странно, но британское адмиралтейство противилось этим «бессмысленным нововведениям». Например, когда в 1828 г. министерство по делам колоний попросило у лорда Мелвилла, первого лорда адмиралтейства, почтовый пароход для пересылки почты с Мальты на Ионические острова (с 1815 по 1864 г. английские), был получен следующий ответ: «Их светлости считают своим неукоснительным долгом и всеми силами отказывать в поддержке использования пароходов, поскольку они уверены, что введение пара рассчитано на то, чтобы нанести смертельный удар по морскому господству Империи».

Так случилось, что через 26 лет, когда Великобритания оказалась вовлеченной в Крымскую войну (1853–1856), ее флот в основном состоял из деревянных парусных судов, за исключением нескольких вспомогательных боевых кораблей, оснащенных дополнительными двигателями, а также несколько буксиров (пароходов тоже было немало, хотя основой боевой мощи флотов всех держав того времени оставались многопушечные деревянные линейные корабли и фрегаты. – Ред.).

Что удивительно, так это то, что бомбические орудия, особенно пушка Пексана, начиная с 1821 г. сделали деревянные корабли такими уязвимыми, что лишили их почти всей боевой мощи. Пексан видел это вполне отчетливо, и, как это сделал Уильямс Конгрив в 1805 г., в 1822 г. он предложил устанавливать на боевых кораблях железные пластины.

В самом начале Крымской войны эта предусмотрительность оказалась оправданной, потому что в сражении при Синопе в ноябре 1853 г. эскадра турецких фрегатов была почти полностью сметена с воды артиллерийским огнем русских кораблей. Результат был таким, что сразу после того, как Франция вступила в эту войну, Наполеон III издал приказ о строительстве флотилии из плавучих батарей, защищенных броней, которая могла бы устоять не только под обстрелом ядер, но и от разрывных снарядов. Были построены пять кораблей, защищенных 4-дюймовыми железными плитами. На них были установлены 56-фунтовые орудия, и суда были оснащены дополнительным паровым оборудованием. Их успех был полным (при осаде крепости Кинбурн эти батареи безнаказанно разрушили за три дня обстрела стены крепости, тогда как ядра защитников Кинбурна, выпущенные с расстояния 1 км и менее, разбивались о борта броненосных кораблей. Кинбурн капитулировал в октябре 1855 г. – Ред.). Была не только доказана необходимость бронирования кораблей, но также и то, что это бронирование требует разработки более мощных артиллерийских боеприпасов. Это привело к повсеместному внедрению нарезных орудий.

Через короткое время после окончания Крымской войны Франция и Великобритания заложили свои первые бронированные военные корабли с паровыми двигателями – La Gloire («Слава») и Warrior («Воин»). Эти корабли были спущены на воду в 1859 и 1861 гг. Warrior имел длину 380 футов, водоизмещение 8830 т, двигатель в 6 тыс. первоначальных лошадиных сил, скорость 14,5 узла. Его вооружение состояло из 28 7-дюймовых (178 мм) пушек весом 6,5 т каждая, а бронированный пояс был толщиной 4,5 дюйма (114,3 мм).

Наконец, 9 марта 1862 г., во время Гражданской войны в США произошла первая проба сил между броненосцами. В тот день на рейде Хамптона корабль конфедератов Merrimac вступил в бой с федеральным Monitor, и три часа они долбили друг друга снарядами (и пытались таранить), но никто не одержал верха. Тем не менее этот бой оказался решающим. С этого момента стало ясно, что ни один деревянный корабль не может устоять перед бронированным. И об этом бое британский адмирал сэр Джон Хэй сказал: «Тот, кто вступает в бой на деревянном корабле, – дурак, а тот, кто посылает его в этот бой, – злодей». Выражаясь метафорой, 9 марта 1862 г. деревянные флоты мира были потоплены на рейде Хамптона.

Вместо нанесения смертельного удара по господству Великобритании над морями, как только переход от паруса к пару стал императивом, ее превосходящая индустриальная мощь позволила британским судоверфям обогнать следующие за ней две морские державы, вместе взятые. Это было бы просто невозможно, если бы продолжался век деревянных кораблей, ибо в 1838 г. соединенные флоты Франции и России превосходили ее собственный. В чем Британии особенно повезло, так это в том, что данное изменение случилось раньше, а не после того, как паровоз и железные дороги поставили Пруссию в исключительно выгодную и сильную позицию на Европейском континенте.

Это не совпадение, что нация, которая дала миру Клаузевица, стала первой, которая осознала огромную важность железных дорог в войне. Даже еще до того, как в Пруссии была проложена первая железная дорога, мы уже видим, как гражданская мысль обращается к военному значению железных дорог. Так, в 1833 г. Ф.В. Харкорт отмечал, что железная дорога между Кельном и Минденом, а другая между Майнцем и Везелем внесут большой вклад в укрепление обороны Рейнской провинции, а С.Е. Пёниц призывал к всеобщему строительству железных дорог для защиты Пруссии от Франции, Австрии и России. В то же самое время Фридрих Лист (1789–1846), экономист с уникальным даром, обращал внимание на то, что с позиции второстепенной военной державы, чья слабость лежит в ее центральном расположении между потенциальными противниками, Пруссию можно было бы превратить в могучего соперника с помощью железных дорог. «Ее можно было превратить в оборонительный бастион в самом сердце Европы. Скорость мобилизации, быстрота, с которой можно перебросить войска из центра страны на ее границы, а также другие очевидные преимущества „внутренних линий“ железных дорог дали бы Германии большее преимущество, чем любой другой европейской стране». Сам Лист писал: «Каждая миля железной дороги, которую соседняя страна завершит скорее, чем мы, каждая новая миля железных дорог, которой она обладает, дает ей преимущество над нами… у нас такой же небольшой выбор, будем ли мы использовать новое оборонительное оружие, как и тот, который стоял перед нашими предками, выбиравшими, возьмут ли они в руки винтовку вместо лука и стрел».

В 1833 г. этот замечательный человек проектировал сеть железных дорог для Германии, которая «в основном такая же, что и нынешние рейхсбаны», а 13 лет спустя, в год его смерти была совершена первая массовая переброска войск по железной дороге – прусского армейского корпуса в 12 тысяч человек с лошадьми и орудиями в Краков. Эта экспериментальная операция привела к тому, что прусский Генеральный штаб занялся всесторонним исследованием военного значения железных дорог.

Хотя в течение революционных волнений 1848–1850 гг. Пруссия обрела дальнейший опыт в передислокации по железным дорогам, тем же занимались Австрия и Россия, лишь в Итальянской войне 1859 г. (Франция и Пьемонт против Австрии) и Гражданской войне в США (1861–1865) переброска войск по железной дороге стала обычным делом. Далее, в Австро-прусской войне 1866 г. уже сформировалась стратегия для соответствующих железнодорожных систем. Наконец, во Франко-прусской войне (1870–1871) в руках графа фон Мольтке (1800–1891) железнодорожная стратегия была превращена в тонкое искусство. В этой войне не менее 100 тысяч немцев были заняты защитой железных дорог в тылу прусского фронта, а сосредоточение и снабжение германских войск при осаде Парижа не было бы возможным без железных дорог. Таким образом, гений Джорджа Стефенсона (1781–1848) дал жизнь теории Клаузевица о нации под ружьем.

Начиная с 1866 г. на поля сражений выходят массовые армии. Длительный срок службы в армии постепенно уступает дорогу относительно краткосрочной всеобщей воинской повинности. Качество изгоняется количеством, а война становится уделом «среднего человека». Так как профессиональное мастерство солдата падает, все большая эффективность требуется от офицера – как в командовании, так и в административном управлении войсками. Командование становится настолько сложным, что оно в большой степени переходит из рук индивидуума в руки армейской высшей иерархии – Генерального штаба, которому помогает штаб интендантской службы и штаб административно-строевого управления, а также постоянно растущее число экспертов. Но на этом перемены не заканчиваются, ибо чем более крупными становятся армии, тем более зависимыми они становятся от промышленности – в оснащении, вооружении и снабжении – как во время мира, так и в период войны. Индустрия, почтовая и телеграфная система и т. д. организуются для потребностей возможной войны, ибо нация под ружьем требует нации оружейников и специалистов, чтобы выдерживать и поддерживать это состояние. Нация, которая с наибольшим эффектом использует мирные промежутки, чтобы продвинуть свой технический и инженерный потенциал для войны, и которая обладает наибольшим количеством искусных рабочих, а также обученных солдат и самыми обильными запасами сырья и оружия, – это нация, которой улыбнется победа. Во всем перечисленном Пруссия была впереди, а кроме этого – в особенности в разработке винтовки – оружия массовой армии, комплектуемой по принципу всеобщей повинности.

В то время как другие страны спорили о преимуществах и недостатках ружей с кремневым и ударным замками, в 1841 г. Пруссия сделала смелый шаг, оснастив несколько полков винтовкой Дрейзе с казенным заряжанием, лучше известной как игольчатое ружье Дрейзе.

Хотя винтовки с казенным заряжанием, как мы уже видели, были предложены Бенджамином Робинсом, Иоганн Николас Дрейзе (1787–1867) стал первым, кто создал работоспособную, над которой он работал между 1824 и 1836 гг. Хотя дальность стрельбы его игольчатого ружья была значительно меньше, чем у штуцера с пулями Минье, из нее можно было сделать семь выстрелов в минуту вместо максимум двух у штуцера, заряжавшегося стоя. Тем не менее главное преимущество игольчатого ружья состояло не в быстроте заряжания, а в том, что винтовку казенного заряжания можно заряжать в положении лежа.

В развитии артиллерии Пруссия добилась меньшего прогресса. Как отдельные идеи, заряжание со стороны казенника и нарезы в стволах были стары, и, похоже, вместе они впервые были опробованы в Англии в 1745 г. (первые такие орудия появились в России – железная пищаль середины XVII в., заряжаемая с казны, калибра 1,7 дюйма и бронзовая пищаль 1615 г. с 10 спиральными нарезами, заряжаемая с дула (оба образца хранятся в Артиллерийском музее в Санкт-Петербурге. – Ред.). Потом, ровно 100 лет спустя, майор Кавалли, сардинский офицер, изобрел эффективное 6,5-дюймовое нарезное оружие казенного заряжания, а еще более эффективное получилось у барона Варендорфа в 1846 г. Однако ни Пруссия, ни какая-либо другая страна не могли вынести расходов на перевооружение, поэтому эксперименты продолжались. А затем началась Крымская война, во время которой ряд гладкоствольных литых 68-фунтовых и 8-дюймовых пушек казенного заряжания были переделаны в нарезные по принципу Ланчестера. Так как их бóльшая дальность стрельбы и точность сделали бомбардировки Севастополя «очень страшной вещью», после прекращения этой войны все державы начали экспериментировать с нарезными боеприпасами казенного заряжания.

В следующей войне, то есть в Гражданской войне в США, нарезное оружие стало все больше выходить на передний план. И все-таки с точки зрения вооружений главной характеристикой этой войны стала экстраординарная изобретательность, которая проявлялась в ее ходе. В это время были изобретены винтовка магазинного заряжания и пулемет (в данном случае автор неправильно называет пулеметом картечницу Гатлинга (1861). – Ред.). Были опробованы торпеды, наземные мины, морские мины, полевой телеграф, ламповая и флажная сигнализация, проволочные заграждения, деревянные, связанные проволокой мортиры, ручные гранаты, гранаты с оперением, ракеты и многие формы мин-ловушек. Использовались бронепоезда, обе стороны применяли воздушные шары. Упоминаются разрывные пули, делались запросы о прожекторах и «зловредных снарядах» для создания «удушающего эффекта». Предлагалось использование огнеметов, а военный корабль США Housatonic был потоплен 17 февраля 1864 г. небольшой подводной лодкой конфедератов, движимой мускульной энергией человека (при этом подлодка южан погибла).

Хотя Фридрих Энгельс увидел в этой войне «драму, не имеющую параллели в анналах военной истории», а Карл Маркс писал: «Точно так же, как американская война за независимость в XVIII в. прозвучала призывным набатом для средних классов Европы, так и американская гражданская война в XIX столетии явилась набатом для европейского рабочего класса», тем не менее удивительно, что такой интеллигентный воин, как великий Мольтке, не смог разглядеть в ней более того, что «две вооруженные толпы гоняются друг за другом по стране, из чего нечему учиться».

Хотя Австро-прусская война 1866 г. разгорелась слишком с коротким интервалом, буквально по пятам Гражданской войны в США, она продемонстрировала незначительное техническое продвижение вперед, за исключением превосходства игольчатого ружья Дрейзе над австрийской винтовкой Лоренца с дульным заряжанием. Австрийская тактика была совершенно устаревшей, упор делался на плотный строй и на штык. Тем не менее было странным обнаружить, что в этой короткой войне, длившейся семь недель, пруссаки израсходовали из ручного огнестрельного оружия только 2 млн выстрелов – то есть примерно по семь на каждого мобилизованного.

Значение этой войны состояло в том, что она увеличила прусские людские резервы на 240 млн человек (население малых германских государств, включенных в состав Пруссии, а также вошедших в образованный под ее гегемонией Северогерманский союз). Имея в виду количественную теорию, это дало Пруссии массовое превосходство над Францией в размере 33 %. Когда произошла следующая война, Франко-прусская – в 1870–1871 гг., – это в какой-то мере восполнило отставание в оружии пехоты – устаревшей винтовки Дрейзе (принятой на вооружение в 1840 г.) с игольчатым воспламенением, французской игольчатой же винтовки Шаспо (принята на вооружение в 1866 г.), превосходившей ружье Дрейзе в дальности стрельбы (600 м у игольчатого ружья Дрейзе и 1500 м у игольчатого ружья Шаспо. – Ред.). Тем не менее превосходство прусских казнозарядных нарезных пушек над французскими бронзовыми дульнозарядными нарезными орудиями стало решающим фактором (немецкие стальные казнозарядные нарезные пушки Крупа стреляли на 3500 м, французские бронзовые нарезные дульнозарядные Ла-Гитта на 2800 м. – Ред.). В сражении при Гравелоте у пруссаков в общей сложности было 726 орудий, у французов 450. (Надо сказать, что в ходе войны французы наносили большие потери немцам огнем картечниц (митральез). – Ред.) У Седана – в решающем сражении войны – снова пруссаки сосредоточили свои пушки, остановив все французские атаки, и большую их часть на удалении 2 тыс. ярдов, то есть за пределом дальности стрельбы винтовки. В этом бою «один взятый в плен французский офицер описывал германский огонь как „5 км артиллерии“».

В этой войне полевая пушка явно оспаривала пальму первенства у винтовки, а винтовка, в свою очередь, окончательно упразднила кавалерию как ударный род войск, ибо одного залпа было достаточно, чтобы отбить атаку, как это произошло с африканскими стрелками генерала Галифе под Седаном. Тем не менее самый значительный урок этой войны состоял в том, что конфликт масс – это война случайностей, в которой не место гению. Хотя генерал все еще может замышлять и планировать, да к тому же ему приходится все больше заниматься этой работой, он уже не может возглавлять или командовать, потому что массы слишком огромны для того, чтобы он мог охватить всех. Теперь командование переходит к Генеральному штабу, и его первоочередной проблемой является развитие огневой мощи. Так построение фалангой – нанесение удара пулями и снарядами – вновь становится главным.

Хотя европейский мир, последовавший за Франко-прусской войной, стал фактически самым долгим в современной истории, ни один из периодов со времен монгольского нашествия не был столь агрессивным, и ни один со времен индустриальной революции не был таким прогрессивным в разработке новых вооружений. В течение поколения, последовавшего за этой войной, Великобритания приобрела 4 миллиона 754 тысячи квадратных миль территории, Франция – 3 593 580, Германия – 1 026 220, а Бельгия – 900 тысяч – то есть в семьдесят семь раз больше собственной территории!

Эти огромные аннексии, ставшие возможными благодаря винтовке казенного заряжания, как и те, что совершили конкистадоры с помощью аркебузы (повторимся, что огнестрельное оружие сыграло в завоеваниях конкистадоров ничтожную роль. Главное – мужество и воинское умение профессиональных природных воинов, которыми были тогда испанцы. – Ред.), так повлияли на международную политику и торговлю, что для обеспечения коммерческого господства была развязана гонка вооружений. Ее возглавляла Германия, вознамерившаяся в 1898 г. стать второй величайшей морской державой, бросая вызов морскому господству Великобритании (в 1898 г. рейхстагом была принята обширная военно-морская программа (в течение 5 лет построить 19 эскадренных броненосцев, 8 броненосцев береговой стороны, 12 тяжелых и 30 легких крейсеров. Но уже в 1900 г. новый проект Тирпица ставил целью постройку вдвое большего количества военных кораблей. – Ред.).

В этот период военное кораблестроение развивалось так быстро, что боевые корабли устаревали, едва успев сойти со стапелей. Три новых вида оружия, хотя и старые по замыслу, сделали революцию в морской тактике – подводная мина, торпеда и подводная лодка (субмарина).

Первая была впервые использована американцами еще в 1777 г. (в 1775–1776 гг. – Ред.), но, только когда во время Гражданской войны в США были внедрены мины с электрическим взрыванием, это оружие стало действительно эффективным. (Гальваноударные мины были изобретены в 1844 г. русским академиком Б.С. Якоби. В ходе Крымской войны 1853–1856 гг. тысячи этих мин не позволили превосходящему флоту союзников атаковать русские военно-морские базы в Свеаборге и Кронштадте. – Ред.)

Второе в форме шестовой мины было испытано Фултоном в 1801 г. и использовано во время Гражданской войны в США. В 1866 г. самодвижущиеся мины (торпеды), приводимые в движение гребным винтом, работающим на сжатом воздухе, разработали англичанин Р. Уайтхед и австриец М. Луппис (но первым такую торпеду создал в 1865 г. русский И.Ф. Александровский. – Ред.).

А третьим была подводная лодка или подводный торпедоносец, первые успешные опыты с которым выполнил Дейвид Бушнелл в 1776 г.Однако лишь в 1875 г. Дж. П. Холланд сконструировал первую настоящую субмарину, за которой в 1883 г. последовала модель Норденфельдта – подлодка в 160 тонн надводного и 230 тонн подводного водоизмещения со скоростью под водой 15 узлов (эта подлодка работала на паровом двигателе; под водой – на оставшемся в котле паре (двигатель гасился); в 1884 г. русский изобретатель С.К. Джевецкий создал первую подлодку с электрическим двигателем (питающимся аккумуляторной батареей), снабженную усовершенствованным перископом и системой регенерации воздуха. – Ред.). С того момента эволюция была быстрой. Тем не менее этот тип военного судна был повсеместно принят на вооружение лишь в начальные годы XX столетия. (В 1902 г. по проекту И.Г. Бубнова и М.Н. Беклемишева в России была построена подлодка «Дельфин», имевшая в качестве двигателей бензиновый двигатель и электромотор. Несколько усовершенствованных подлодок этого типа были переброшены по железной дороге на Дальний Восток и напугали японцев в районе Владивостока – в результате японцы не решились здесь на активные действия флота, получившего господство на море после Цусимы, ограничившись Сахалином и Петропавловском-Камчатским. – Ред.)

На суше военный прогресс был в равной степени интенсивным. Теория нации под ружьем теперь была окончательно принята всеми континентальными державами, а также Японией, и страны с армиями, укомплектованными на основе всеобщей воинской повинности, значительно укрепились тремя достижениями в области вооружений – всеобщим принятием малокалиберных магазинных винтовок, стреляющих патронами с бездымным порохом; усовершенствованием пулемета и введением скорострельной артиллерии.

Первое вошло в общее пользование между 1866 и 1891 гг. Второе, как мы уже видели, было очень старой идеей, датирующейся еще временем ribauldequin XVI в. (боевых повозок с установленными на них мелкокалиберными орудиями). В современном виде оно впервые появилось как картечница Гатлинга во время Гражданской войны в США. Эта картечница имела 10 вращающихся стволов. В 1866 г. военным комендантом Реффи была изобретена французская картечница (митральеза), поставленная на лафет полевого орудия. У нее было 25 стволов, и она могла производить максимум 125 выстрелов в минуту. Но лишь в 1884 г. Хайрам С. Максим создал настоящий пулемет – автоматическое оружие, которому было суждено сделать революцию в тактике применения ручного огнестрельного оружия.

Третье, которому было суждено восстановить пушку в роли доминирующего оружия, оформилось из предложений, выдвинутых в 1891 г. генералом Вилле в Германии и полковником Ланглуа во Франции. Они утверждали, что высокая скорострельность невозможна, пока не будет решена проблема поглощения отдачи при стрельбе. За этим последовало множество экспериментов с амортизацией отдачи, что привело к итоговому введению упругого лафета с противооткатными устройствами (первым конструкцию упругого лафета создал в 1870-х гг. русский изобретатель В.С. Барановский, применивший гидравлический тормоз отката и пружинный накатник. Во время выстрела такой лафет оставался на месте, ствол же сначала откатывался назад, а затем возвращался в первоначальное положение. Лафеты современных орудий имеют аналогичную конструкцию. – Ред.). Позже на нем был укреплен пуленепробиваемый щит, защищающий орудийный расчет. Так что на сцене вновь появилась броня.

Пока не произошло этого усовершенствования в артиллерии, магазинная винтовка за счет своей дальности стрельбы, плотности огня и портативности, а также невидимости стрелка, который применяет бездымный порох, считалась господствующим оружием. Теперь с ней вступила в спор скорострельная пушка, превосходившая винтовку в дальности и стрелявшая в том же темпе, но которая, стреляя с закрытых позиций, также могла стать невидимой.

Во время Русско-японской войны (1904–1905) это господство стало очевидным по крайней мере одному свидетелю, майору Дж. М. Хоуму, который в одном из докладов писал:

«Из всего, что я увидел, огромное впечатление на меня произвело то, что артиллерия сейчас – решающий род войск и что другие рода войск играют вспомогательную роль при ней. При других равных компонентах всегда будет побеждать та сторона, у которой лучшая артиллерия…

Я настолько сильно убежден в громадной важности артиллерии, что, кажется, стоит задуматься над вопросом, не следует ли значительно увеличить артиллерийские силы за счет других родов войск…»

Как видим, новое артиллерийское орудие завоевывает превосходство над винтовкой, подобно тому как винтовка одержала верх над безоткатной пушкой. Шла разработка новой тактики, которой было суждено изменить характер войны, а вместе с этим и ход истории.

Оглядываясь назад на этот период, отмечаем, что выдающимся фактом стало возникновение экономического феодального общества, в котором финансовые, промышленные и коммерческие интересы взяли верх над средневековыми феодалами. Это общество, которое зиждется больше на мануфактуре, чем на сельском хозяйстве, движущей силой которого является энергия пара, а не религия. Общим фактором, связующим эти две социальные системы, является не столько война, сколько приготовления к ее ведению. Сквозь оба периода проходит война, которая формирует мир, и оружие, которое формирует войну.

Льюис Мамфорд показывает, что идея количеств, лежащая в основе концепции нации под ружьем, а еще больше количественные потребности такого общества подстегивают индустрию. Сосредоточение солдат для войны требовало сосредоточения денег, чтобы платить им, а также концентрации производственных мощностей для оснащения этих солдат. Он пишет: «В сравнении с казармами заводская повседневная жизнь казалась терпимой и естественной. Распространение всеобщей воинской повинности и добровольческих милицейских сил по всему западному миру после Французской революции сделало армию и завод, в том, что касается их социального воздействия, почти взаимозаменяемыми терминами». В качестве примера Мамфорд отмечает, что в 1888 г. Беллами «брал организацию армии на базе обязательной воинской службы за основу всей индустриальной деятельности».

Военные нужды не только стимулировали выпуск продукции и коммерческую спекуляцию, но и часто создавали новые отрасли индустрии. Так, Наполеон I предложил большую награду тому, кто изобретет практический метод консервирования солдатских рационов. «И она была завоевана Николасом (Никола) Аппертом (Аппером), который, хотя и используя стеклянные контейнеры, мог справедливо именоваться отцом консервной промышленности».

Подобным образом, в середине XIX столетия Наполеон III посулил вознаграждение за «недорогой процесс производства стали, способной устоять перед взрывной силой новых снарядов. Процесс Бессемера стал прямым ответом на это требование».

Литье орудий улучшило технологию литейного дела, а спрос на высококачественную сталь шел рука об руку с увеличением мощи артиллерии и бронированием боевых кораблей. Железные дороги строились в стратегических целях, гавани – как военно-морские базы, а колонии завоевывались для того, чтобы гарантировать запасы военных сырьевых материалов.

«Состояние палеотехнического общества, – пишет Мамфорд, – можно описать в идеальном виде как состояние войны. Его типичные органы от рудника до завода, от доменной печи до трущоб, от трущоб до поля сражения – все находилось на службе у смерти. Конкуренция, борьба за существование, господство или повиновение и вымирание. С войной главный стимул, основополагающий базис этого общества, нормальные мотивы и реакции человеческих существ сразу же сузились до желания господствовать и страха уничтожения. …Подрывная деятельность и поле боя лежат в основе всей палеотехнической деятельности; а методы, которые они стимулируют, ведут к широко распространенной эксплуатации страха».

Но какой вид войны порождал страх? Войны на всех фронтах – дипломатическом, социальном, экономическом и психологическом, а также военном. Это предвидели Энгельс и Маркс, которые, как отмечает господин Эрл, «могут справедливо называться отцами современной тотальной войны. Для них, – пишет он, – война происходила с различными средствами на различных полях. Говоря словами воинствующего синдикалиста Джорджа Сореля, жившего в более позднее время, главный удар мог стать „наполеоновским сражением“, точно так же как Крымская война может рассматриваться как прелюдия к великому международному гражданскому противостоянию». Они были апостолами зреющей войны, которую принесет в христианский мир освободившийся от оков человек.

Кто держал поводок этого многоголового, как гидра, чудовища? Не короли, не президенты, не кабинеты министров, не парламенты, а гигантские финансовые интересы. Еще в свое время это предвидел Байрон:

 

О, золото! Кто возбуждает прессу?

Кто властвует на бирже? Кто царит

На всех великих сеймах и конгрессах?

Кто в Англии политику вершит?

Кто создает надежды, интересы?

Кто радости и горести дарит?

Вы думаете – дух Наполеона?

Нет! Ротшильда и Беринга мильоны!

Они и либеральный наш Лафитт —

Владыки настоящие вселенной:

От них зависит нации кредит,

Паденье тронов, курсов перемены;

Республик биржа тоже не щадит,

Заботятся банкиры несомненно,

Чтобы проценты верные росли

С твоей, Перу, серебряной земли.

 

Спустя два поколения кругозор Мольтке во многом был таким же. Он писал: «В наше время биржа обрела такое влияние, что обладает правом созывать армии под звук набата на поле битвы только для того, чтобы защитить свои интересы. Мексика и Египет были наводнены европейскими армиями просто потому, чтобы удовлетворить требования высоких финансов. Сегодня вопрос „Достаточно ли сильна нация, чтобы развязать войну?“ менее важен, чем „Достаточно ли сильно правительство, чтобы предотвратить войну?“».

Позднее пришел Фош, который был еще более патетичен. Читая лекцию слушателям военной академии Генерального штаба на тему «Главные характеристики современной войны», он заявил: «Для нации средство для получения благ и удовлетворения своих аппетитов и стремлений находится в развязывании войны… Германские победы 1870 г. обогатили отдельно взятого немца. Каждый немец имеет долю в прибылях и прямо заинтересован в фирме, в конституции и в победе. Вот что сейчас понимается под народной войной».

Он вспоминает войну между Китаем и Японией 1894 г., Испано-американскую войну 1898 г. и франко-британский конфликт из-за Фашоды (в Судане) в 1898 г. и затем пишет: «Что мы все искали? Коммерческих выходов для индустриальной системы, которая производит больше, чем может продать… Кто несет ответственность за Англо-бурскую войну (1899–1902. – Ред.)? Определенно не королева Англии, а торгаши Сити».

И все-таки чего не увидели ни Мольтке, ни Фош – это то, что растущая независимость индустриального мира быстро превращала войну как выгодный бизнес в безумную разновидность кражи со взломом – ограбление своего собственного дома. Однако один человек увидел это, но не солдат, а банкир, польский еврей господин И.С. Блох, который в 1897 г. опубликовал однотомную работу под названием «Война будущего в техническом, экономическом и политическом отношениях».

«Какая польза, – пишет Блох, – вести разговоры о прошлом, когда мы имеем дело с совершенно новым комплексом соображений? Подумайте хоть на момент, чем были нации сто лет назад и чем они являются сегодня. В те дни до того, как были изобретены железные дороги, телеграф, пароходы и т. п., каждый народ был более или менее однородной, автономной и самостоятельной единицей… Все это изменилось… Каждый год делает взаимную зависимость между народами друг от друга в отношении жизненных потребностей все больше и больше… Посему то, что должна сделать война, – это лишить державы того, что дает им все возможности пользоваться продукцией стран, против которых они воевали… Солдат падает, а экономист поднимается вверх». Поэтому война уже не считается выгодным судом высшей инстанции.

«Наружным и видимым признаком конца войны, – писал Блох, – стало введение магазинной винтовки… Солдат путем естественной эволюции настолько усовершенствовал механизм убийства, что практически обеспечил собственное исчезновение».

Его описание современного поля боя точно, потому что именно так воевали 17 лет спустя. И его пророчество грядущей войны не менее точно: «Вначале будет разрастающееся побоище – разрастающееся побоище в таком ужасном масштабе, что становится невозможно заставить войска пойти в решающий бой… Война вместо рукопашного соперничества, в котором бойцы измеряют свое физическое и моральное превосходство, станет чем-то вроде тупика, в котором ни одна из армий не будет способна победить другую, обе армии будут противостоять друг другу, угрожая друг другу, но так и не смогут пойти в последнюю решающую атаку… Таково будущее войны – не сражение, а голод; не убийство людей, а банкротство наций и развал всей социальной организации… В следующей войне каждый будет сидеть в траншее. Это будет великая война траншей. Лопата станет такой же необходимой для солдата, как и его винтовка. Все войны будут содержать обязательный привкус осадных сражений… Солдаты смогут воевать так, как им заблагорассудится; окончательное решение будет в руках голода…»

Все эти вещи возникли из облака пара. Если это не магия, тогда что это? Тем не менее Блох просмотрел одно: человек всегда был и будет изобретателен. Не успеет он довести до совершенства систему уничтожения, как постоянный тактический фактор – нужда ликвидировать опасность, которую он создал, – под угрозой катастрофы вынуждает его искать что-то новое. Век пара в войне достиг своего дальнего берега, и пророчество Блоха вот-вот должно было исполниться, но тут в отдалении заблестело новое, неисследованное море – океан Века нефти.