«Листая старую тетрадь расстрелянного генерала…»

Далее настал черед отвечать за содеянное Матковского, занимавшего один из самых «высоких» постов в белогвардейской иерархии (напомним – сразу после декабрьских расправ назначен Колчаком начальником Западно-Сибирского военного округа). Что говорит о степени оценки Верховным Правителем его заслуг.

Оценила их и противоположная сторона. Поэтому ее представители активно его разыскивали. И вот в январе 1920 г. взявший в Иркутске власть эсеро-меньшевистско-большевистский Политцентр задержал следовавший к Байкалу воинский эшелон.

Представители новой власти начали допросы его обитателей. По данным сайта Мемориального музея в Томске «Следственная тюрьма НКВД», любовница Колчака А. В. Тимирева «присутствовала при допросе гражданина Антоновского. Следователь допускал грубые слова и выражения. Антоновский не сдержался и сказал: «Я… генерал Матковский. Потрудитесь вести следствие как положено». На это следователь ответил: «А мы как раз Вас ищем».

Вероятно, «грубый» допрос велся сознательно, чтобы спровоцировать допрашиваемого «раскрыться». И этот психологический расчет удался. Если условный Антоновский, вероятно, мог снести безропотно оскорбления и пройти проверку, то дворянин такое отношение к себе выдержать не мог.

Другая причина такого внимания к «Антоновскому» была, видимо, обусловлена тем, что он оказался среди сподвижников Колчака в одном с ним составе. Что косвенно подтверждает присутствие на его допросе Тимиревой. Поэтому большевики провели усиленную фильтрацию обитателей колчаковского эшелона и шансов избежать ареста у Матковского почти не было.

Так, по данным чекистов, он маскировался под мелкого колчаковского чиновника, имел хорошо сделанные подложные документы, и пытался пробраться к линии фронта в Забайкалье, чтобы перейти его и уйти в Читу. Однако его опознал солдат, участник омских парадов, принимаемых Матковским. Тот якобы пытался неудачно откупиться дорогим перстнем с бриллиантами.

В любом случае, председатель Чрезвычайной следственной комиссии (ЧСК) Политцентра С. Чудновский 27 января 1920 г. постановил: «Матковского… заключить в одиночной камере Иркутской тюрьмы под строжайшим надзором».

Начались его допросы. Судя по тюремным фотографиям Алексея Филипповича, он потерял былые лоск и солидность, хотя и не походил на изможденного узника. Видимо, большевики избежали соблазна поиздеваться над попавшимся врагом, доставившим им столько неприятностей, и отнеслись к нему с определенным уважением.

Кроме того, он был им нужен в «нормальном» виде по другой причине, о которой автор расскажет ниже. В любом случае, видимо, ощущая к себе не самое плохое отношение, Матковский 19 февраля 1920 г. направил Иркутской ЧСК прошение. В нем он изложил свои биографические данные и подробности участия в гражданской войне.

Поскольку данная книга посвящена не ему, а «учредиловцам» и белому террору против них, приведем лишь самые интересные относящиеся к делу тезисы его прошения.

Показательно, что Матковский не упомянул ни слова о самом неприятном и «скользком» моменте своей биографии – обстоятельствах появления на службе белых. Так, он пишет: «В сентябре 1917 г. при разложении армии вернулся в академию, намереваясь заняться исключительно научным делом. Однако вихрь политических событий (эвакуация Петрограда) забросила меня в Екатеринбург, занятый в июле 1918 г. чехами и Сибирской армией. По многим соображениям я отказался от сделанных мне предложений. Но штаб армии приказал всем офицерам Генерального Штаба явиться в него…» Он утверждал, что стал командиром 2-го Степного корпуса в сентябре 1918 г. случайно, из-за смены командующего Сибирской армии Гришина-Алмазова на Иванова-Ринова и вопреки своему желанию.

При этом Матковский подчеркнул, что, находясь на белогвардейских командных должностях,

«руководствовался убеждениями: 1) армия вне политики; 2) армия немыслима без дисциплины, состоящей из любви и заботливости сверху вниз, и из доверия и уважения снизу вверх; 3) начальники в армии должны быть образцом нравственности и служения долгу и 4) высока не та армия, в коей нет негодяев, а та, из коей они гласно и безоговорочно изгоняются.

Не мне судить, насколько удалось выполнение этого, но по первому пункту она должна быть выполнена вполне. (Поскольку белогвардейские формирования активно участвовали в переворотах и ликвидациях неугодных «правым» политиков, данное утверждение выглядит спорно. И скоро ему придется дать относительно этого более подробные показания – ред.).

Не принадлежа к партиям, я оставался в Омске одним из старших начальников и при Гришине-Алмазове, и при Иванове-Ринове, и при Директории, и при адмирале Колчаке. Все они видели во мне начитанного военного техника, не имевшего даже косвенного отношения к бесчинствам военных в Омске.

За день до декабрьского восстания я был назначен, а дня через три (24 декабря) вступил в должность командующего войсками воссоздаваемого Омского военного округа. (Показательно, что он избегает подробностей своего участия в его подавлении – ред.) Мне пришлось много работать по организации его штаба и наблюдать (реально контролировать – ред.) подготовку армейских укомплектований.

Я подчинялся военному министру. Кроме того, в Омске находилась Ставка, подчинявшаяся начальнику штаба Верховного, и сам Верховный. В условиях такого многовластия моя власть командующего войсками округа была очень ограниченной сравнительно хотя бы с Иркутском (по сравнению с командующим Иркутским военным округом генералом Артемьевым – ред.).

Мне это было удобно, ибо освободило меня от… контрразведки при штабе Сибирской армии, переданной Ставке. При штабе округа было приказано сформировать отделение военной разведки (против шпионов), а политической – при МВД. Контрразведывательные отделения округа подчинялись отделению при Ставке, руководившему работой (контрразведывательной – ред.) по штабу округа.

(Данным уточнением Матковский явно пытается «отмазаться» от причастности к борьбе против большевистского подполья – ред.)

Я не протестовал против такого порядка, не интересуясь этой работой. Поэтому даже об аресте Дербера, Краковецкого, Мариинской земской управы, проезде лжецесаревича Алексея через Томск и прочих событиях узнавал значительно позже.

Отделения взирали за деятельностью городских дум, земств и печати. Выборные учреждения, включая гордумы, «хозяева городов», я всегда полностью уважал, не вмешивался в их деятельность, не позволял нарушать ее и своим подчиненным.

Ко мне (в штаб округа) приезжал деятель МВД, предложив запретить предстоящее в омской городской Думе обсуждение действий военных властей при подавлении восстания в Омске. Я отказался, ибо словно бы покрывал злоупотребления и напрасно бросил бы тень на войска (стенограмма соответствующего заседания омской гордумы остается неизвестной. Но тем самым Матковский пытался предстать противником атаманщины и белого террора – ред.).

Затем городской голова Томска Грацианов спрашивал о моем отношении к Томской думе. На это я по ходатайству земцев освободил арестованных начальниками гарнизонов (видимо, коллег земских деятелей или сотрудников их аппарата, что не подтверждается документами – ред.) и отменил ими же приготовленные реквизиции.

Печать от меня никаких стеснений не видела (сомнительно с учетом январской попытки ареста 1919 г. подчиненным Матковскому комендантом Омска Катаевым издателя газеты, опубликовавшей подробности подавления декабрьского восстания – авт.), поскольку я сам раньше писал в газетах.

Борьба со злоупотреблениями и преступлениями

Я считал всех равными перед законом и потому не использовал знакомства и связи. Офицеров, не соответствующих своему званию, разжаловал и предавал суду. Поэтому в частях, где не было должного порядка, как говорят, офицеры меня очень не любят. (В декабре 1918 г. офицер омского гарнизона жаловался на допущенный Ставкой «бардак» в войсках. Чтобы прекратить его он предложил «идти против нее за боевым генералом Матковским», о чем будет рассказано в продолжении этой книги – ред.)

Пример: в Омске при Ставке был Русско-сербский батальон воеводы Кисилева с собственной контрразведкой. Скандалы, произведенные его чинами (в том числе попытки в начале 1919 г. убить своих же офицеров – ред.) заставили меня вызвать «воеводу» к себе. Тот «заявил, что подчиняется только Ставке. Тогда я приказал ему впредь именоваться не «воеводой», а подпоручиком, распустить свою контрразведку, пьянство в отряде прекратить под угрозой предания ответственности. Через несколько дней мне доложили, что ее начальник хвалился в ресторане убрать Матковского.

Второй пример – приезд ко мне в Омск нескольких офицеров отряда Красильникова из Енисейской губернии, чтобы покончить со мной (Алексей Филиппович не приводит документальных подтверждений этого, что вызывает сомнения относительно правдивости этих утверждений – ред.).

В обоих случаях я не принимал мер самоохраны, а в Томске и Омске ходил по улицам без особого охранения. На доклады подчиненных о рискованности этого отвечал: «моя совесть чиста, я исполняю свой долг, а желающие меня убить пусть знают, что завтра вместо меня будет другой, но будет ли он лучше, неизвестно».

Злоупотребления моим именем встречались часто. Подчиненные всегда любят ссылаться на начальников и действовать их именем, но бороться с этим было нетрудно.

(Данная ремарка словно бросает тень на Колчака, когда декабрьские «ликвидаторы» прикрывались его именем, а он бездействовал. Однако автору книги реакции Матковского на подобные злоупотребления неизвестны – ред.)

Гораздо хуже, когда человеку приписывают то, что он не делал. Что здесь больше – неосторожности, поспешности или излишней доверчивости – трудно сказать.

Несколько раз Верховному правителю на меня поступали подобные заявления, всегда оказывавшиеся несоответствующими действительности. Например, министр Михайлов доложил ему, что я предал военно-полевому суду правление кооперации, кажется, ЦентроСибири… А через три дня меня просит управляющий губернией (видимо, Акмолинской – ред.) изъять это дело из общей подсудности (для передачи в военно-полевой суд, где в отличие от суда общеуголовного наказания были гораздо строже, а подсудимый не мог нормально защищаться и обжаловать приговор – ред.). Этот пример наглядно рисует основательность ссылок на «военную диктатуру».

Война на Внутреннем фронте

В немногих случаях, когда в округе появлялись банды, грабящие мирных жителей, убивающие невинных людей и портящие железную дорогу (здесь Матковский «подставился», давая нелестные характеристики партизанам, лидеры которых были способны повлиять на его судьбу – ред.), я посылал туда войска. И разъяснял, что они идут не бороться с крестьянами, а защищать их, а потому насилия и бесплатные поборы буду строго преследовать. Насильников я карал вплоть до военно-полевого суда.

Самой тяжелой моей обязанностью было утверждение приговоров прифронтовых военно-полевых судов (ПВПС). Дела главным образом разрабатывались контрразведкой Ставки и утверждались Ставкой, откуда их передавали в штаб округа, и далее в ПВПС. Я неоднократно, но неудачно запрашивал назначение в них опытных военных юристов для обеспечения правосудия.

Сам я ни на одном суде не был, не желая давить на судей присутствием начальства. Мне было дано право увеличивать кару, назначаемую судами, до высшей степени, которым я не пользовался. Смягчил же приговоров очень много (такие случаи автору книги известны – ред.)

Помню про 30 пойманных дезертиров. Чтобы остановить дезертирство, их выстроили, отсчитали каждого десятого. Я объявил, что по закону все они подлежат военно-полевому суду, но я ограничиваюсь только этими.

Однако главный военный прокурор подал на меня рапорт военному министру, указав, что я не имею права освобождать других дезертиров от ответственности и требовал их предать военно-полевому суду.

Под таким контролем находились действия даже командующего войсками округа.

Взгляд на современное положение

Считая гражданскую войну законченной, я нахожу необходимым примирение (видимо, большевиков – ред.) с остатками армии. Тяжело, что успех не достался стороне, в рядах которой мне приходилось работать, но хорошо, что Россия объединилась под одной властью. Если Советская власть определила интеллигенцию к работе, то объединенная Россия станет могучей и пора русских унижений перед иностранцами минует.

Заключение

После моей более 30-летней деятельности меня держат в тюрьме. Чем виновата моя семья, жена и трое детей, перед которыми у меня остались обязанности и которые теперь, вероятно, без куска хлеба? (Это вопросу самому Матковскому, сделавшему в июле 1918 г. такой выбор – ред.)

Может, нужно было сделать раньше, как другие (видимо, бежать от Колчака – ред.), но я не имел денег и было стыдно оставлять пост в грозные минуты. Пусть я погибну, но семья моя будет знать, что я выполнил свой долг до конца.

Я никому не изменял, не участвовал в свержении большевиков в Сибири и ни в одном из политических переворотов в ней.

Правительство Колчака пало, и я свободен от принятых обязательств, тем более, что мою должность командующего войсками Омского военного округа Главнокомандующий упразднил, когда я был в Иркутске. Я остался в распоряжении Верховного Правителя без должности…

Когда у меня была власть, то даже в разгар борьбы я… находил возможным выпускать заключенных под честное слово (документально не подтверждается – ред.). И я прошу Чрезвычайную следственную комиссию отпустить меня в Москву к моей работе (видимо, академической – ред.), взяв с меня подписку, что ни делом, ни словом я не буду участвовать в борьбе с нынешней властью, когда она кончилась, не начинаясь. И кем бы она не велась – разными правительствами и агентами Колчака.

Слову моему можно верить, оно твердо, и я ему не изменял (сомнительно с учетом его перехода к белым 1918 г. – ред.).

И если моей Родине России придется воевать с иностранными державами, покушающимися на ее целостность, и ей потребуются мои знания и силы, я с готовностью стану в военные ряды в случае призыва Правительства».

Разберем прошение Матковского. В нем он аж дважды утверждает, что не изменял большевикам и пытается отмежеваться от коллег-белогвардейцев, признав Советскую власть и пожелав служить большевикам, которым недавно утверждал смертные приговоры.

Чтобы сделать предложение привлекательнее, он изложил свои профессиональные достоинства как военного академика, и боевого офицера, чьи опыт и знания должны были пригодиться новой власти.

Также, вероятно, Матковский несколько приукрашивает в выгодном для себя свете события, чтобы предстать завидным профессионалом. Которого необходимо помиловать, и взять «по профилю» на работу.

Кроме того, он изложил приятные большевикам вещи относительно положительных изменений Советской власти. Которые-де и вызвали внезапный взрыв его к ней симпатий. Дескать, большевики открылись ему с новой положительной стороны, как сила, способная прекратить гражданскую войну, объединить страну и дать отпор находящимся на ее территории иностранцам. И возможно, что тут воспитанный в имперском духе Матковский не лукавил. Ему как офицеру Русской армии должна была импонировать сильная власть.

Оправдания же его за антибольшевистскую борьбу удались ему куда хуже. Так, он в июле 1918 г. вместо эвакуации в Советскую Россию перешел на сторону белых, и далее боролся против красных в колчаковском тылу.

Однако он даже не стал объяснять причины подобного поведения. Видимо, потому, что не мог оправдаться. И, чтобы его прошение выглядело искренним, он должен был «посыпать голову пеплом» и сообщить подробности произошедшего, ничего не скрывая.

Справедливость утверждений Матковского относительно его работы у белых читатель сможет оценить ниже при разборе его действий осенью 1918 г. Что же касается описанных им стычек с другими белогвардейскими деятелями, они были понятны с учетом его известных непростых отношений с руководством Ставки и некоторых подразделений. Что объяснялось конкуренцией за власть, влияние и ресурсы.

Неубедительными выглядят и попытки Матковского принизить свои политическое влияние в Колчакии и роль в белом терроре, включая выставление себя борцом против атаманщины и произвола, чуть ли не либералом, смягчавшим репрессии.

Для убедительности ему следовало приводить больше документальных фактов. Которые были. Например, относительно его столкновения с канцелярией Колчака. Так, «секретарь» Верховного Правителя, ее начальник генерал-майор Мартьянов регулярно отправлял ему прошения о помиловании / смягчении смертных приговоров, которые Матковский получал нередко от уже мертвых людей.

Происходило это из-за особенностей колчаковской бюрократии и невозможности приостановить на время рассмотрения прошений исполнение приговоров, которые по закону исполняли спустя 24 часа с момента их вынесения. И вот 21 июня 1919 г. Матковский предупредил Мартьянова о бессмысленности направлять ему при таком раскладе ходатайства осужденных. Это выглядело проявлением не столько недопонимания с Мартьяновым, сколько трений начальника округа с Колчаком.

Однако, чтобы изменить систему, Матковскому требовалось выходить на самого Верховного Правителя, а не разговаривать с его «лакеем» Мартьяновым. На что он не пошел, поскольку физически не мог идти против системы с идеями ее реформирования в момент гражданской войны. Ведь это не привело бы к положительным изменениям, а напротив, могло дать основания для нападок на него при ведении борьбы с большевиками «за опасный реформизм». Тем более, в условиях серьезных трений Матковского с Колчаком.

А попытка изменить подход к приговорам с учетом большого потока прошений осужденных могла парализовать колчаковскую репрессивную машину, чьим предназначением было запугивание недовольных. Результатом было бы уменьшение количества смертных казней из-за детального их рассмотрения и затягивания рассмотрения дел.

Иными словами, белый террор стал бы менее страшным, что могло вызвать дополнительную активизацию красных в колчаковском тылу. А потому на белогвардейском «верху» не хотели менять установившийся порядок. И Мартьянов продолжал «перебрасывать» прошения осужденных Матковскому. Видимо, получив четкие указания своего шефа.

Также Матковский пытался предстать третьестепенным по важности начальником, не имевшим отношения к охоте на противников белогвардейцев контрразведок, которые-де только нагружали его работой по разбору и утверждению приговоров. Однако для большевиков и особенно К. А. Попова, едва не ставшего жертвой подчиненного Матковскому Рубцова, подобные попытки перекладывания ответственности не выглядели убедительными. И неудивительно, что 20 февраля, на другой день после подачи им прошения, он написал на нем: «Ходатайство об освобождении отклонить, подателя по содержанию допросить».

Какие вопросы ему задали, и что он ответил, – неизвестно. Вероятно, данные допросов Матковского хранит архив Омской ФСБ, куда последовало «по принадлежности» его дело. Но очень показательно, что его судьбу определил человек, которого подчиненный ему Рубцов пытался «спустить в клоаку».

Вероятно, тем самым большевики пытались установить свою «историческую справедливость», давая прочувствовать Матковскому то, что они, включая Попова, испытали в декабре 1918 г.

В любом случае, оправдаться ему не удалось. И 13 апреля 1920 г. товарищ председателя ЧСК Попов постановил: «Матковский с 4 сентября по 22 декабря 1918 г. был командиром 2-го Степного корпуса в Омске, с 22 декабря – командующим войсками Омского военного округа. В бытность его одним из высших представителей военных властей в Омске произошло убийство в сентябре 1918 г. Новоселова, а в декабре того же года – кровавое подавление восстания с массовыми убийствами… И даже если он не участвовал в этом, то явился их попустителем.

Затем в бытность командующим войсками Омского военного округа он с 22 декабря 1918 г. по 7 декабря 1919 г. предал военно-полевому прифронтовому суду лиц, и утвердил смертные приговоры, количество которых он затрудняется определить. По ним расстреливались в одиночку и группами коммунисты и члены других организаций, советские деятели, случайные рабочие, солдаты и другие. А посему постановил: …Матковскому …предъявить обвинение в соучастии в умышленных убийствах, осуществленных правительствами Омским и Колчака, и их агентами».

Такая формулировка походила на проявление личной мести Попова. Что было понятно с учетом лично пережитого им.

Впрочем, называя Матковского «попустителем» декабрьских событий, он при этом не установил степень его вины – когда, кто именно и при каких обстоятельствах погиб. И утверждать смертный приговор за организацию и совершение убийств без установления полноты картины, включая определение фамилий и числа погибших, времени их гибели, инкриминированных им преступлений и других обстоятельств произошедшего выглядит юридическим нонсенсом. Что для профессионального юриста, руководителя следствием, было непростительно и не могло служить основанием для вынесения смертного приговора. Тем более, что «попустительство» и организация убийств – вещи разные. И, соответственно, караться они должны были по-разному. Однако Попов ставит их на «одну доску».

Упоминание среди возможных жертв Матковского Новоселова не доказывает его вину. По сути, ему могли предъявить лишь то, что он был тогда начальником Волкова, подручные которого засветились в «ликвидации». (Более подробно об этом будет рассказано ниже.)

Следуя логике советского обвинения, на каждого колчаковского военачальника можно было «повесить» любое преступление, совершенное его многочисленными подчиненными, контролировать которых в чрезвычайных условиях гражданской войны было невозможно.

Заметим – для точного определения вины Матковского и вынесения конечного вердикта по его делу у красных имелись документы, захваченные ими при разгроме колчаковцев. Их требовалось лишь «поднять» из архивов руководимого им штаба Омского округа и прочих инстанций, куда поступали прошения осужденных. Благодаря чему большевики помогли бы ему вспомнить количество утвержденных им приговоров.

А без этого трактовка Поповым деяний Матковского выглядит юридически безграмотной, предвзятой и неуважительной в отношении погибших – как чуждых ему «учредиловцев», так и своих же большевиков, память которых требовалось почтить хотя бы установлением обстоятельств их гибели. Тем более, что судьбу погибших едва не разделил и Попов. Неужели ему было это безразлично или опять пожертвовали истиной ради скорейшей кары над опасным врагом?