Войти в систему
Войти с помощью соц. сетей:
Особого внимания заслуживают детали увода арестованных на расправу. По словам временного начальника омской тюрьмы Хлыбова, «Вечером (22 декабря – ред.) позвонивший по телефону из Гарнизонного собрания дежурный офицер при военно-полевом суде, фамилию не помню, предупредил о предстоящем прибытии в тюрьму конвоя за арестантами».
«Через час явился комендантский адъютант (видимо, Черченко – ред.), и, предъявив удостоверение личности, и предписание председателя военно-полевого суда № 1, предложил мне выдать арестантов».
Этот «офицер, по сути, и руководил прибывшим следом конвоя. Что демонстрирует согласованность действий участников «самосуда».
Впрочем, их действия казались несколько странными. Так, член Учредительного собрания Подвицкий показал ЧСК Висковатова: «в два часа ночи (23 декабря) я проснулся от шума, надзиратель вызывал по списку моих сокамерников Лиссау, Барсова, Марковецкого, Сарова и Брудерера. На наши вопросы, куда и зачем их вызывают, он сказал: «К коменданту что ли для допроса».
Меня охватило мрачное предчувствие и я, прощаясь с Лиссау, долго и крепко жал ему руку, но ничего не сказал, чтобы не омрачать ему душу. Когда наши товарищи выходили, кто-то сказал: «прощайте», но Барсов сказал, что он лишь говорит «до свидания», что все мы хором подтвердили. Однако настроение у многих после их увода резко изменилось».
А.Н. Сперанский вспоминает слова «учредиловцев»: «Арестованные провели тревожную бессонную ночь, ожидая дальнейших вызовов в суд, либо возвращения уведенных товарищей. Но никого больше не вызвали, и никто больше в тюрьму не вернулся…»
Подвицкий продолжает: «мы все же пытались цепляться за всякие объяснения, чтобы убедить себя в возможности лучшего исхода и выяснить, куда и зачем вызвали наших товарищей, но не получили ответа. Все арестанты твердили, что они убиты… Надзиратели угрюмо молчали, ссылаясь на неведение или намекали, что их нет в живых. Мрачное впечатление усилилось тем, что у наших товарищей перед отправлением отобрали казенные вещи, белье».
Заметим, что так поступали в отношении окончательно выбывающих. Это говорит об осведомленности тюремной администрации относительно судьбы уводимых.
И, наконец, по данным Сперанского, «надзиратели сообщили: «ваших товарищей вывели гулять в березовую рощу», то есть расстреляли».
При этом «ликвидаторы» сильно наследили. Так, по словам Подвицкого, «надзиратели говорили, что еще нужно взять Девятова и Локтова, сидящих в «одиночках».
Заметим, что по данным Хлыбова и «барташевцев», за Девятовым пришли позже, во второй заход, и его успел забрать на расправу Рубцов. Однако колчаковское следствие даже не пыталось опросить арестантов и надзирателей относительно источника такой информации, способного выйти и на организаторов убийства.
Далее, согласно показаниям конвоиров, они доставили арестантов военно-полевой суд. Но кто это приказал сделать?
По словам Подвицкого, один из заключенных, работник тюремной конторы, сообщил сокамерникам, что приказал выдать арестантов Бржезовский (аналогичные сведения заявляют и другие обитатели тюрьмы): «от одного из писарей я слышал, что бумага, предписывавшая их выдать, исходила от начальника гарнизона …, фамилии его не знаю, но живет он с двумя товарищами нашем же срочном коридоре» (камере)» (отсутствие образованных сотрудников вынуждало тюремную администрацию вербовать из них грамотных заключенных).
Данная «зацепка» крайне интересная. Однако указанный Подвицким писарь Ф. В. Аникина опроверг его показание, заявив, что «не говорил, что бумага исходила от начальника гарнизона…»
Подобное его поведение могло объясняется тем, что, будучи заключенным, он был уязвим от распоряжавшихся в тюрьме военных и опасался за свою жизнь, почему и не решился давать компрометирующие сведения об их действиях.
В этом случае для установления истины можно было организовать очную ставку Аникина с Подвицким и другими арестантами, свидетелями подобных разговоров. Чего сделано не было и ЧСК даже не пыталась перепроверить полученные на Бржезовского данные. А тот, впрочем, также сообщил интересные подробности следствию: «арестованных комендант города направлял начштаба гарнизона, передававшего их в военно-полевой суд (согласно колчаковским порядкам это не могло происходить без ведома командующего корпусом Матковского и его начштаба полковника Л. В. Василенко – ред.). Но я это не проверил, ввиду крайне тревожного времени находясь при войсках начальником дивизии и гарнизона, предоставив все остальное Сабельникову».
Иными словами, Бржезовский «переводил стрелки» на своего подчиненного.
Главной загадкой декабрьских событий стало убийство технических работников КОМУЧ, неопасных белогвардейцам и Лиссау с фон Мекком, вообще не боровшихся против Колчака. Зато гораздо более значимые в этом плане депутаты всероссийского парламента вроде Николаева остались живы. Из числа «учредиловцев» тогда реально пострадали лишь Фомин и Почекуев.
Рассмотрим случившееся. О том, что шли именно за «учредителями», свидетельствуют сами «ликвидаторы». Так, Черченко показал, что когда вторую группу арестантов привели на суд, то Барташевский объявил ему: «учредилку расстреляем без суда».
Но почему из восьми ее членов «учредиловцем» оказался лишь Фомин? Предположим, что убийцы их забирали не по своей инициативе. Но кто дал им такое распоряжение?
Следствие получило разноречивые данные. Красильниковцы утверждали, что «смертный» список им вручил комендантский адъютант. Однако ЧСК Висковатова не установила его фамилию. Так, по словам Черченко, «Барташевскому я записки с фамилиями арестантов для доставления на суд после первой группы не давал и из Гарнизонного собрания с ним по телефону в тюрьме не разговаривал».
В любом случае здесь и так «торчат уши» Бобова. Хотя и он, будучи «техническим» организатором убийства, также не был в этом решающим лицом, и лишь исполнял приказы «свыше».
По данным же делопроизводителя военно-полевого суда прапорщика Ведерникова, «Мне неизвестно, чтобы его председатель приказывал доставить двоих (Девятов и Кириенко ред.) или восьми (группа Фомина) подсудимых для вынесения приговора после разбора дела шести» (большевики и Маевский).
Аналогичным образом колчаковскому следствию показал и его начальник генерал-майор Иванов (версию военных «юристов» подтвердил и Барташевский): «Я не помню, чтобы суд требовал доставить на него подсудимых» (обычно это делали вышестоящие военные руководители – ред.).
Однако ЧСК Висковатова на основании документов уличила его во лжи: «По поводу предъявленного мне /требования № 1 председателя прифронтового военно-полевого суда о доставлении арестантов/ объясняю, что написал его я, но когда его передали Барташевскому, не помню, и не могу объяснить, кого предполагалось судить в числе троих человек» (реально Девятова, Кириенко и К. Попова).
В любом случае, исходя из его требования на выдачу данных арестантов предположим, что и прочие подобные запросы направлял он. Если же к этому присовокупить заявления Иванова об отсутствии у него памяти из-за фронтовой контузии, то как представляется, он тем самым пытался уйти от дальнейших вопросов следствия и ответственности.
Далее бывший председатель военно-полевого суда объясняет, что «Барташевскому поручили доставить тех лиц на суд видимо потому, что он находился в помещении суда и, может быть, перед получением этого распоряжения уже доставил кого-либо туда».
Но каким образом вместо Девятова и Кириенко к Гарнизонному Собранию привели группу Фомина?
Обратимся к показаниям Хлыбова. По его данным, во время второй ходки за арестантами «Барташевский потребовал доставить ему К. Попова, Девятова и И.И. Кириенко. Я объяснил, что первый болен сыпным тифом, а последние двое выбыли из тюрьмы (их забрал на расправу Рубцов – ред.), после чего он позвонил куда-то по телефону. С кем и о чем он говорил – к разговору не прислушивался…
После этого он спросил: содержатся ли в тюрьме члены Учредительного Собрания? Я назвал Фомина, Брудерера, Марковецкого, Барсова, Сарова, Локтова, Лиссау и фон Мекк, Барташевский потребовал выдать их…»
Подчеркнем: данное показание подтвердилось еще на предварительном следствии.
Сам Барташевский показал, что, когда он отправился в тюрьму за Девятовым и Кириенко, то «узнал, что они уже взяты в унтер-офицерскую школу, где также был военно-полевой суд… (налицо явная несогласованность действий колчаковцев, из чего следует, что параллельно работали минимум два карательных органа, о чем будет рассказано ниже – ред.) Я позвонил по телефону в Гарнизонное собрание, делопроизводитель Ведерников или комендантский адъютант сказал, чтобы я привел оттуда еще арестованных…»
Заметим, что сразу после этих первых показаний Кузнецову 28 декабря, в тот же день Барташевский изменил их. Он подчеркнул, что когда никого по второму списку там не оказалось, то «…я обратился к начальнику тюрьмы, кого нужно взять в военно-полевой суд, он дал мне восемь человек, а я ему выдал расписку».
Можно представить удивление Хлыбова, только что назначенного на пост начальника тюрьмы и не успевшего войти в курс дела, если Барташевский спросил подобное.
Разумеется такое объяснение выглядело наивно. Видимо, поэтому Барташевский попытался подправить показания, что также удалось не очень. По его словам, «адъютант фамилий подлежащих суду не называл, объяснив, что я должен взять восставших против существующей власти (под это определение попадали и «учредиловцы» – ред.)»…, но «списки арестантов для суда я получил от адъютанта, а не от его председателя».
Участник убийств же Падерин показал: из предъявленного «Барташевским списка арестантов «никто не мог быть выдан нашей команде. Начальник тюрьмы объяснил: одного нет, другой выписан в расход, иные не вернулись в тюрьму после их освобождения 22 декабря 1918 г.»
Показательно, что ЧСК Висковатова не поинтересовалась, кого он имел ввиду.
Тогда по словам Падерина начальник конвоя «позвонил в Гарнизонное собрание, чтобы получить указания Ведерникова, но он к телефону не подошел. (Барташевский тогда) вызвал комендантского адъютанта, (объяснил ситуацию) и просил разрешения взять других и указать их фамилии (показательное рвение юного офицера, непременно желавшего уничтожить людей – ред.)… ему поручили доставить каких-либо арестантов.
После разговора Барташевский обратился к начальнику тюрьмы – указать преступников «по красному делу»… Тот назвал из списка арестантов какого-то комиссара, члена Учредительного Собрания Брудерера (таковым не являлся – ред.), мичмана Мекка и других, фамилий я не помню…»
При этом члены ЧСК не обратили внимания, что названные лица не были большевиками. А это говорило, что при их выдаче Хлыбов руководствовался иными соображениями.
Также показательно, что при выдаче конвою группы советских деятелей и Маевского начальник тюрьмы Хлыбов удовлетворился предоставлением ему соответствующего требования на обрывке использованной бумаги. Вторую же партию он выдал… на основании устного заявления Барташевского! Что подтвердил и Падерин. Что, кажется, подтверждает официальную версию о самосуде нижних чинов.
Заметим: выдача арестантов из тюрьмы по устному, а не по требованию, без требуемого законом документального оформления, было его вопиющим нарушением.
Секрет «сговорчивости» Хлыбова объяснялся заявлением Барташевского, что он действует от имени Колчака. Начальник тюрьмы заявил, что «Вследствие такого распоряжения я, не сомневаясь в его праве требовать выдачу арестантов» (странная формулировка по столь важному делу, требующая предварительного получения необходимых документов, не исключено, что Барташевский предъявил письменное предписание от имени Колчака – ред.), послал за указанными лицами надзирателей».
Показательно, что ЧСК Висковатова не стала выяснять данный момент.
Однако по данным Фоминой «начальник тюрьмы не хотел выдавать арестантов, и лишь после получения подтверждения по телефону у канцелярии начальника гарнизона/коменданта города якобы сделал это.
Колосов также утверждал: «тюремная контора не сразу согласилась выдать их, опасаясь самосуда… Затем конвойные куда-то уехали и вернулись… снабженные ордерами».
Ответ на вопрос, почему в изложении произошедшего наблюдалась подобная нестыковка, попробуем найти при анализе других следственных документов.
Далее напомним приведенные выше данные предварительного следствия, что Хлыбов телефонного разговора Барташевского не слышал (что сомнительно ввиду скромных размеров тюремных контор), но предположил, что тот сообщил в Гарнизонное собрание его сведения об отсутствии вызываемых арестантов. Там же предполагается, что, видимо, он общался с Черченко, хорошо знавшим эсеров-арестантов, поскольку их направляли в тюрьму через комендантское управление при сопроводительных документах.
Однако Барташевский пытался опровергнуть Хлыбова: «я не говорил, чтобы мне выдали членов Учредительного Собрания, и требования доставить именно их не получал».
Подобное кардинальное расхождение в показаниях требовало проведения очной ставки между Барташевским и Хлыбовым, чего по неизвестным причинам сделано не было.
Между тем, исходя из данных допросов фигурантов дела получалось, что прав начальник тюрьмы. Так, по словам Барташевского, после его запроса на выдачу арестантов Хлыбов «прочел по бывшему у него списку 15 фамилий и объяснил, что они арестованы в Уфе за мятеж. Я сказал, что не могу со своим малочисленным конвоем взять больше 10 человек, и он составил список из восьми арестантов…»
То есть он признал, что его интересовали именно «черновцы». И здесь кстати приходится версия Колосова, почему не уничтожили других «учредиловцев»: «Предполагалось расстрелять всех…, но в эту ночь не успели, и без того было много дел, а с утра поднялся большой шум…».
Подытоживая вышесказанное, предположим, что «барташевцы» целенаправленно шли ликвидировать «учредиловцев», находившихся в расстрельных списках на втором месте после «большевиков».
Причем о намерении расстрелять именно членов Учредительного Собрания, указывает А.Н. Сперанский, который, весной 1919 г., находясь в омской тюрьме, где тогда же содержался и Барташевский, узнал, что он – «убийца членов Учредительного Собрания», хвалившийся «об этом своим друзьям по камере».
Иными словами, убийство «учредиловцев» считалось у колчаковцев своего рода подвигом.
Важно отметить, что представители ЧСК не заинтересовались, кого еще предлагалось умертвить в ту ночь из заявленных 15 человек.
Предположим, что убийц интересовали арестанты с «громкими» фамилиями: «Ф.Ф. Федорович (как и Фомин входил в черновскую «Семерку», за что его могли убить 23 декабря 1918 г.), Н.Н. Иванов, В.Н. Филипповский, Н.Г. Нестеров и А.Н. Сперанский. Их в тюрьме не оказалось.
Однако там было немало и других «учредиловцев», способных их заменить, которых не тронули.
Чем руководствовались убийцы, выбирая заключенных?
Дело в том, что колчаковцы даже спустя много дней после декабрьских событий продолжали считать погибшую «мелочевку» депутатами Учредительного Собрания, что отражено и в следственных документах. Однако, как указал Сперанский, «Из расстрелянных только Фомин был его членом. Брудерер же, Марковецкий, Барсов, Саров, Локтов, Девятов и Кириенко занимали разные должности в Комитете членов Учредительного Собрания, но сами таковыми не были».
Поправим свидетеля, что Маевский был газетным редактором, а Кириенко – челябинским областным комиссаром Директории.
Между тем, со слов Павлова и Алексеевского Жардецкий указывал, что «у членов Учредительного Собрания осталось впечатление, что стража не хотела выбирать и выводить именно депутатов. Судя по фамилиям, выбирали людей с нерусскими фамилиями – латышей и немцев, почему среди уведенных оказались Лиссау, Брудерер, фон Мекк и Винтер» (эстонец, единственный выживший тогда из арестантов).
Однако большинство убитых обладали «вполне русскими» фамилиями. Кроме того, предположение Жардецкого о нежелании брать на расправу «учредиловцев» ошибочно, поскольку среди погибших оказался Фомин.
Впрочем, его выжившие коллеги объясняли это тем, что он «содержался в одиночной камере, откуда и был взят». Что, однако, не объясняет его попадание в «смертники».
В любом случае, исходя из данных допросов Барташевского и Хлыбова представляется, что большинству «уфимцев» грозила расправа, ведь все они, соглано указанному выше заявлению Коршунова Старынкевичу, значились членами Учредительного Собрания. И выходит, что минимум семеро из них тогда выжили лишь по счастливой случайности…
Поэтому усомнимся и версии относительно «расстрела при попытке бегства». А поскольку Барташевский целенаправленно выбирал «мятежников», он уже знал об их дальнейшей судьбе. Напротив, тот же Барсов, не чувствовавший за собой вины, рассчитывал вернуться. Да и зачем было добровольно сдавшимся бежать?
Эти сомнения подкрепляются и последующим признанием участников расстрела, что они убили красноармейца Руденко из первой партии не при побеге.
Но это всё детали. Главный вопрос – почему Хлыбов выдал Барташевскому в основном «мелочевку»? Рассмотрим версию историка Зырянова: дескать, среди «учредиловцев», переехавших в Уфу, «как видно, было много самозванцев (надо же было поскорее составить кворум»), хотя он не называет их фамилии. Что и «сыграло роковую роль в их судьбе, ибо Барташевский был уверен, что уводит «учредиловцев».
Однако не известно ни одного подтверждающего эту версию документа, хотя ее сторонники могут уцепиться за соответствующие показания колчаковским следователям Хлыбова: «я записывал арестантов (вернувшихся после восстания в тюрьму), расспрашивал о звании и вносил против их фамилий сведения. На этом основании и были отмечены членами Учредительного Собрания Фомин, Барсов, Марковецкий и др. Отметки эти делались, поскольку областной комиссар справлялся, кто из членов Учредительного Собрания вернулся в тюрьму…»
Однако перечисленные Хлыбовым деятели не могли сообщить ему подобные сведения хотя бы потому, что за предоставление ложных данных они как раз и могли постралать по закону. Тем более, что они сдавались группами и любой из них мог и должен был поправить друг друга.
Вероятно, технические деятели КОМУЧ добавляли при опросе к своим должностям указание работник «Комитета Учредительного Собрания». Хлыбов же мог их «перепутать» с членами Учредительного Собрания. Как вариант – будучи запуган военными, он валил ответственность на погибших людей, не способных его поправить.
Как вариант, предположим: будучи представителем Поволжья, где действовал КОМУЧ, будучи там помощником симбирского тюремного инспектора, Хлыбов не мог не знать состав данной организации, особенно членов Учредительного Собрания.
Поэтому не исключено совершение им сознательного подлога для выгораживания последних, стоивший жизни непричастным к их работе. Заметим, что сибиряк Фомин в их число не входил.
Однако подмена обреченных была бы опасной игрой, и подобный обман мог стоить Хлыбову очень дорого, а он, судя по его осторожным показаниям следствию, не горел желанием схлестнуться с военными.
Также не исключено, что Хлыбов мог довериться более опытным в делах омской тюрьмы надзирателям, совершив тем самым ошибку. В пользу этой версии может говорить заявление старшего надзирателя Ф. А. Фомина: «были вызваны мной, согласно полученного от начальника (Хлыбова – ред.) списка Барсов, Лиссау, Саров и Брудерер. Я их считал членами Учредительного Собрания, т. к. они содержались в камере, предоставленной именно членам названного Собрания…»
Однако данная версия, кажется, «бьётся» признанием Хлыбова, что арестантов для выдачи определял он сам по им же составленному списку.
Поэтому «ошибка» в отношении семи из восьми выданных выглядит неправдоподобно, что не может объясняться даже его шоковым состоянием от происходящего. Особенно это касается Лиссау и Мекка, явно выданных по злому умыслу. Соответственно, версия относительно использования Хлыбовым Круглевским списка выглядит наиболее правдоподобным объяснением произошедшей «осечки» расправы над «учредителями».
И потому белогвардейцы в суматохе подавления восстания могли ошибочно выхватить не тех жертв, чему способствовала произведенная утром 22 декабря смена прежнего начальника тюрьмы Веретенникова, находившегося в курсе всех дел, и арестованного по подозрению в содействии заговорщикам.
На его место Старынкевич и назначил не успевшего войти в курс дела Хлыбова со всеми вытекающими последствиями. И поскольку следствия над большинством арестованных по вине прежде всего военных не было, их продолжали всех считать «учредителями». Проверять же этих людей на «учредиловщину» в задачи конвоя не входило.
Вероятно, это и спасло тогда жизни многим «учредиловцам», одновременно погубив непричастных к ним людей.
Между тем, на следствии Хлыбов пытался оправдаться за выдачу людей на смерть: «мне не было известно, с какой целью Барташевский взял из тюрьмы Барсова и других – для суда над ними или для участия при разборе дел свидетелями».
Однако усомнимся в этом, учитывая, что надзиратели знали судьбу уведенных.
В любом случае, все вышеизложенное не оправдывает тюремное руководство за содействие убийству невиновным людям. Однако предположим, что военные заставили Хлыбова взять на себя эту ошибку. И, с учетом показаний его и Барташевского, создается впечатление, что белогвардейцы готовили «под шумок» восстания расправу с большинством (если не со всеми) попавшимися им депутатами Учредительного Собрания и свидетелями из числа их технических работников.
И сорвалась она, судя по всему, лишь по воле случая, несогласованности действий самих белогвардейцев, «хрестоматийного» «эксцесса исполнителей», и поднятой в результате начавшихся убийств шумихи.
Войти с помощью соц. сетей: