Как Лиссау и фон Мекк стали «учредиловцами»

Однако это не объясняет причин, заставивших Хлыбова назвать «учредиловцами» земца Лиссау и прапорщика фон Мекка. Так, выдача последнего по данным начальника тюрьмы произошла так: «Около 12 часов дня 22 декабря я вступил в должность и принял тюрьму лишь по счету содержавшихся в ней арестантов, никакого акта по сему поводу составлено не было… (вопиющее нарушение, требовавшее разбирательства, которого не последовало – ред.) На следующий день я обнаружил, что ошибочно назвал фон Мекка членом Учредительного Собрания».

Правда, заметим, что фон Мекка он в списке арестантов «учредиловцем» не выделил, но указал на его добровольную явку в тюрьму.

Представляется странным, что он «вдруг» понял свою ошибку только в отношении одного этого человека, не раскрывая, каким образом до него это дошло.

Тюремный надзиратель О. В. Новицкий показал: «Во втором часу ночи 23 декабря старший надзиратель Фомин вывел Мекка в контору (тюрьмы – ред.), спрашивавшего, не на расстрел ли его ведут. Фомин объявил, что только на допрос и что через 10 минут он возвратится, чего не произошло».

Возникает вопрос: почему у фон Мекка, не бывшего ни большевиком, ни «учредиловцем», возникли такие опасения. Возможно, потому, что он проходил в контрразведке Ставки по делу о шпионаже.

По данным военного контроля штаба Сибирской армии, фон Мекка арестовали «2 ноября и препроводили 6 ноября в распоряжение начальника гарнизона для дальнейшего расследования».

Ранее за ним следили, о чем доносит начальник разведотделения Управления генерал-квартирмейстера штаба Сибирской армии подполковник Жирякова начальнику отделения ее военного контроля капитану Зайчек: «Прошу поспешить исполнить мое сношение от 5 сентября сего года о сообщении результатов наблюдений за корнетом Ингушского полка Марком Николаевичем фон Мекк, командированном из Москвы в Омск Союзом сибирских кооперативов «Закупсбытом» для работ по холодильному делу».

Опрошенный в штабе армии Мекк навлек на себя подозрения относительно цели его приезда, поскольку холодильное дело для данного времени мертво. Он думает установить связь с Москвой посредством посылки своих людей и, кажется, на днях посылает одного.

С ним в Омск приехал его товарищ Давыдов, также навлекший на себя подозрение слишком хорошим знанием демаркационной линии с немцами. Живет на Фабричной улице, дом № 24… Прошу обращать внимание на всех лиц с документами «Закупсбыта».

У фон Мекка имеются документы: удостоверения «Закупсбыта» 14 августа № 3737, удостоверение личности Ингушского конного полка 14 сентября № 3336 и пропуск, выданный комендантом г. Сызрани 24 августа № 19950».

Зайчек выполнил данный запрос. Агент военного контроля доложил ему: фон Мекк приехал 30 августа с тремя знакомыми, остановились в доме по Фабричной улице № 24. – Мильев Александр Дмитриевич и Сергеев Василий Егорович прописались там. Лев Львович Давыдов и Мекк не прописались. По имеющимся сведениям, все они говорили о военно-контрольном отделении и контрразведке…»

После этого фон Мекком заинтересовался начальник омского гарнизона генерал-майор Бржезовский. Зайчек доложил последнему, что подозреваемый, «именовавший себя штаб-ротмистром, после объявления офицерской мобилизации (белыми – ред.) не явился к воинскому начальнику и скрылся. Связан с людьми, часть которых задержана по обвинению в шпионстве».

После задержания фон Мекка Зайчек доложил «наверх»: «У него изъяли: удостоверения Украинского генерального консула № 209 от 8 августа, российского Совета федеративной республики 20 июня 1918 г. № 1, Омского Совета рабочих и солдатских депутатов и Комиссариата продовольствия, списки агентов последнего, билет до станции Базарная – Москва».

Итак, фон Мекка заподозрили в связях с большевиками. И 14 декабря Бржезовский вернул переписку по нему в военный контроль для установления его виновности в шпионаже «и опроса заподозренных в этом лиц, с которыми он имел связь, и выяснения, в чем она выражалась».

17 декабря Зайчек сообщил начальнику гарнизона: «установлено, что фон Мекк обвинению в шпионаже не подлежит и связи с подозреваемыми в шпионаже у него не было, а было случайное ресторанное знакомство».

Тогда Бржезовский указал Зайчеку: «дело прапорщика фон Мекк направить в Следственную Комиссию для дальнейшего его расследования», что тот и сделал.

Примечательно, что колчаковские правоохранители заинтересовались делом фон Мекка в день совершения его убийства: 23 декабря Следственная Комиссия запросила военный контроль Сибирской армии об обстоятельствах его ареста.

Иными словами, в результате «нажима» Бржезовского была установлена «ошибка» разведчиков Сибирской армии. Но хотя контрразведчики изъяли у фон Мекка советские документы, с их точки зрения подтверждающие его работу на большевиков, они же выявили их «осечку».

Несмотря на это, его убили под шумок декабрьских событий. Возможно, чтобы скрыть свои ошибки, бросающие тень на профессионализм контрразведчиков. Или как вариант – убили, будучи уверены в его связи с большевиками. Ведь уже получение советских документов и свободный проезд через линию фронта из РСФСР был подозрительным.

Впрочем, была и «экзотическая» версия событий, приведенная В.В. Куликовым со слов «учредиловца» Павлова относительно того, что «сыграла роль нерусская фамилия».

Несмотря на кажущуюся фантастичность этой версии, она имеет право на существование с учетом известной «нелюбви» белогвардейцев к немцам – некоторых из них винили в поддержке большевизма.

Не меньше вопросов вызывает расстрел А.И. Лиссау. Сперанский замечает: «Особенно нелепой была смерть этого совершенно аполитичного человека, земского культурного работника, арестованного случайно».

Заметим, что, спустя почти два месяца после его убийства, Хлыбов заявил ЧСК Висковатова: «Относительно Лиссау я до сего времени не знаю, состоял ли он членом Учредительного Собрания, но он значился в тюремном списке его членом».

Вероятно, речь идет о списке, полученном от Круглевского, о котором, как уже говорилось выше, Старынкевича известил Коршунов. Но помимо того по данным младшего надзирателя А. А. Ариалас возвращающиеся «арестанты… объясняли начальнику тюрьмы свое звание. Он собственноручно вел список явившихся и по телефону докладывал областному комиссару и, кажется, прокурору о явившихся добровольно и под конвоем…»

Напомним, что Лиссау прибыл туда самостоятельно. Впрочем, это роли не играло, поскольку по данным Хлыбова, «…Распоряжений предавать суду только задержанных арестантов, и освободить от ответственности добровольно явившихся, я не имел…»

Показательно, что сначала он утверждал о своем неучастии в составлении списка вернувшихся, но затем, видимо, под влиянием свидетельств надзирателей, изменил показания и сообщил, что этот документ составлял он: «Помощник начальника караульной команды помогал мне принимать арестантов. До моего вступления в должность их прибыло несколько. Делопроизводитель тюремной конторы, фамилию не помню, вносил их в список (его личность следствие не установило – ред.). Далее я подробно расспрашивал арестантов об их о звании и собственноручно записывал».

Хлыбов и его сотрудник могли ошибиться лишь в отношении одного – максимум двоих человек, но не всей группы. Тем более, что Лиссау никак не относился ни к КОМУЧ, ни к Учредительному Собранию, упоминание которого могло сбить с толку записывающего. На каком тогда основании он записал в «учредиловцы» этого человека? Этот вопрос Хлыбову ЧСК Висковатова не задала, словно боялась потревожить более заметную фигуру, чем он сам.

Предположим, что начальник тюрьмы, узнавая фамилию вернувшихся, реально ни о чем их не расспрашивал, а переписывал сведений из списка Круглевского.

Впрочем, наличие в расстрельном списке никак не связанного с «учредителями» фон Мекка рушит версию, согласно которой группу Фомина казнили, основываясь лишь на ошибочно составленным на нее документам (хотя Хлыбов фактически взял эту «ошибку» на себя).

Также представляется сомнительным, чтобы выполнявший все указания военных начальник тюрьмы что-то выдумал.

И предположим, что лишь по счастливой случайности в смертный «учредительский список» попал один Фомин. И, вероятно, остальные члены всероссийского парламента не разделили его судьбу потому, что «на дело» вызвали слишком мало красильниковцев и они устали от работы «чистильщиков» после восстания. Видимо, их ликвидацию планировали продолжить в ближайшее время, но этому помешала огласка.

Показательно, что впоследствии Хлыбов, словно чего-то боясь, на вопросы следствия отзывался незнанием и «запамятованием» и стал намекать на свою полную отстраненность от данного дела. В котором-де основную роль играли военные. Дескать, их и спрашивайте.

Разумеется, к началу марта 1919 г. он мог забыть какие-то детали. Однако сомнительно, что он запамятовал всё. Это снова наводит на мысли, что Хлыбов боялся гнева военных, почему и стал давать нужные им показания, но проговорился и был вынужден замолчать.