Кто вызвал «ликвидаторов»?

Итак, распределение ролей при исполнении убийств колчаковское следствие установило сравнительно быстро. Куда более сложным стало выяснение, каким образом в это были вовлечены красильниковцы, и кто именно их вызвал «на дело». Что должно было вывести на организаторов убийства.

П. К. Драчук утверждал: соответствующее распоряжение прислать команду отдал комендант Омска: «В ночь на 23 декабря ко мне явился его ординарец и вручил пакет с требованием прислать туда семь – восемь конвоиров (по официальной версии в убийствах участвовали шесть человек – ред.) для сопровождения арестованных из тюрьмы в военно-полевой суд и обратно.

Оно было подписано дежурным адъютантом, фамилии не помню, документ этот должен находиться при моей канцелярии, и я обязуюсь представить его в Комиссию. (в делах ЧСК Висковатова он не отложился, о причинах не сообщалось – ред.)

Я послал туда шесть человек – троих офицеров и троих солдат под командой Барташевского. (несмотря на оговорки свидетелей, что реально их было семь. ЧСК Висковатова почему-то не заинтересовало, о причинах невысылки требуемого числа конвойцев, и почему выбрали именно этого офицера – ред.)

Утром 23 декабря посланные мной конвоиры вернулись в казарму около 10 часов (сами они называли 6 часов, но ЧСК не интересовалась этими разночтениями, и тем, что они делали в промежуток между 6 и 10 часами – ред.) и доложили мне, что сопровождали на суд и обратно в тюрьму арестантов и часть из них расстреляли согласно постановлению суда».

Эта оговорка могла свидетельсвовать, что убийство, возможно, было оформлено юридически, но следователи не выяснили, о какой именно «части» идет речь. Относилось ли это ко всем доставленным в военно-полевой суд, или только к первой группе направленных в него.

Барташевский также указывал, что его команду вызвал комендант: «22 декабря в 4–5 часов дня отряд Красильникова получил телефонограмму Комендантского управления о командировании в распоряжение председателя военно-полевого суда команды для конвоирования арестантов. Кто ее подписал, не помню».

Он уточнил, что в эту команду их назначило командование красильниковского батальона, а не они вызвались добровольцами, как он заявил первоначально. Предположим, что он поправился, желая предстать не добровольным убийцей, а «подневольным» исполнителем.

Реально же, судя по специфике дела, для него были нужны именно «охотники», и Барташевский, видимо, уже имевший в убийствах опыт и соответствующий авторитет у красильниковского руководства, и выбрал себе соответствующих подручных. Иначе его вряд ли бы назначили на выполнение столь «щепетильного» задания.

Не случайно, что другой участник расправы «младший унтер-офицер Викентий Александрович Падерин, 21 года, ротный каптенармус», заявил ЧСК Висковатова, что он вызвался на расстрел «по собственному желанию после получения телефонограммы коменданта города с вызовом в его распоряжение шести надежных людей. Кто объявил о таком вызове, не помню. Назначение ее известно не было…»

Однако усомнимся в последнем, учитывая специфику миссии. Предположим, что их известили о предстоящем поручении, дабы при его исполнении не возникло «заминки».

Далее, по словам Барташевского, «Драчук или его помощник штабс-капитан Егоров назначили команду под моим начальством…», далее поступившую в распоряжение коменданта Омска. Который, согласно Падерину, «нас направил в Гарнизонное собрание (в распоряжение военно-полевого суда – ред.)…»

Однако на допросе комендант Омска подполковник Н.В. Бобов заявил: «Я не помню, через кого шло распоряжение о назначении караула для военно-полевого суда и кем это было сделано…

Однако на его участие в данном деле была явная «зацепка»: при исполнении убийств присутствовал его адъютант прапорщик Черченко, фактически руководивший ими. Поэтому Бобову пришлось давать дополнительные объяснения и начать сливать своих начальников: «с конвоем для арестованных я дел не имел. Возможно, Черченко получил такое распоряжение от Сабельникова (начальника коменданта – ред.), инструктировавшего по таким вопросам.

Я не могу объяснить, каким образом конвой Барташевского оказался в распоряжении председателя военно-полевого суда. Если в переписке упоминается Комендантское управление и командирование конвоя в распоряжение коменданта, то, видимо, ошибочно – управления коменданта и начальника гарнизона находятся в одном помещении и, возможно, требование исходило от начальника Управления гарнизона. Если же оно сделано мной, то я могу навести справки и сообщить об этом. Если я давал означенное поручение Черченку, то, несомненно, по распоряжению Сабельникова…»

Далее Бобов, пытаясь отвести от себя подозрения, продолжил «сливать» последнего: «В силу обязанностей коменданта и полученных приказаний начштаба гарнизона (в результате цепочка исполнителей четко выстраивается к Сабельникову и Бржезовскому как его начальнику – ред.) я поручил Черченко пойти в военно-полевой суд и смотреть, как в нем идет дело… я не отдавал приказа присутствовать при исполнении приговоров и последний находился там, видимо, по своему любопытству…»

Комендант, видимо, обладал большим чувством юмора. Согласно его показаниям выходило, что Черченко было мало напряженной работы при подавлении восстания, и он решил провести романтическую ночь, бегая по тюрьмам и расстрелам по всему городу по сильному морозу, ожидая повторных действий красных.

Однако против Бобова оказалась третья важная улика – на другом месте расправы (над советскими подпольщиками и Девятовым с Кириенко) 23 декабря оказался другой его адъютант – поручик Фриде. И присутствие на месте расстрелов сразу двоих комендантских адъютантов не может объясняться их «любопытством», что говорит не в пользу версии Бобова.

Причем, старший адъютант коменданта Главного Штаба штабс-капитан Б.Г. Четыркин подтвердил следствию Фриде и Черченко, согласно которой они, находясь на местах расправ, выполняли приказ Бобова: «от них я слышал, что им поручили отправиться за арестантами… и передать их для расстрела».

И, наконец, Черченко предъявил ЧСК Висковатова машинописную записку с подписанным комендантом «паролем, без которого меня бы не пропустили в тюрьму» – доказательство, что Бобов направил его туда за арестантами. На ней значилось: (следователи изучили ее лишь спустя шесть дней после предъявления – «5 июня (1919 г.):

«СЕКРЕТНО

22 декабря 1918 г.

Пароль Шадринск

23 декабря 1918 г.

Пароль Щеглов

Комендант г. Омск

Подполковник Бобов

23 декабря 1918 г.

Г. Омск».

Показательно, что ЧСК не установила, кто писал пароли 22 декабря, хотя Бобов «намекал» на свое начальство. Однако он продолжил отрицать своё участие в организации расправ, хотя в итоге комендант признал свое авторство в создании записки: Черченко «говорит, что я с паролем ему передал список лиц, которых нужно было взять из тюрьмы. Его мне дал начальник штаба (гарнизона Омска Сабельников – ред.) и по его приказу был направлен в тюрьму Черченко для их доставления. Я факта получения списка от Сабельникова не помню».

Причина столь противоречивых показаний Бобова (он и далее продолжит эту тактику на допросах) была вызвана тем, что из-за показаний Черченко, подтвержденных документами и свидетелями, ему также пришлось «сдавать» свое начальство – Сабельникова и Бржезовского.

Так, комендант заявил: «Я не отрицаю, что поручил Черченко отправиться в тюрьму и ожидать там конвоя, который должен был сопровождать арестованных на военно-полевой суд, но запамятовал это обстоятельство».

Таким образом он признал факт своего поручения ему, но при этом его же опроверг. Это делалось сознательно – чтобы затруднить привлечение его к ответственности. При таком раскладе юридически его было труднее обвинить в силу «запамятования» коменданта с одной стороны. А с другой стороны, это снимало с него ответственность за предоставление недостоверных показаний.

При этом Бобов всё больше «намекал», что приказания по расправам исходили от Бржезовского и Сабельникова: «полномочий Черченко относительно доставления подсудимых и исполнения приговора я не давал. Возможно, он получил их от начштаба гарнизона – часто последний требовал прислать ему адъютантов. Они потом докладывали мне, зачем их требовали, но, возможно, в сутолоке событий Черченко не доложил мне об этом. О расстрелах, при которых Черченко присутствовал, он мне не докладывал. Я отрицаю, что он в моем присутствии говорил, что он их производил по моему приказанию… Сабельников мне приказал командировать в заседание суда адъютанта для удостоверения, что оно открыто и дела арестантов рассматриваются».

Подобный «слив» начштаба гарнизона вызывал вопросы к его начальнику Бржезовскому. Он также не признал авторство «заказа» красильниковского конвоя, «спихивая» это на Бобова: «О командировании в распоряжение председателя военно-полевого суда конвоя отряда Красильникова я не приказывал и не знаю, кто его назначил… Распоряжения о командировании Черченко и Фриде я не делал и не знаю, кем они были командированы, но полагаю, что как комендантских адъютантов их направил комендант».

Иными словами, все начальники переводили «стрелки» на своих подчиненных.

Сделать, однако, это было сложно, поскольку на ответственность Сабельникова указывали и другие фигуранты дела. Так, начальник военно-полевого суда генерал-майор Иванов фактически проговорился о роли начштаба в вызове убийц: «Кто назначил мне конвой Барташевского – не знаю. Но я приказал делопроизводителю прапорщику Ведерникову позвонить в штаб гарнизона о назначении в мое распоряжение караула из унтер-офицерской подготовительной школы. Этот караул я не хотел расходовать для конвоя (что могло объясняться боязнью повторения выступления большевиков – ред.), а когда прибыл таковой из отряда Красильникова, то поручил ему доставить арестантов…»

При этом он не объясняет причин готовности передать подсудимых красильниковцам, а не будущим унтер-офицерам. Интересно, что Иванов, страдающий по его признанию отсутствием памяти из-за контузии, внезапно вспоминает детали вроде присылки красильниковцев, явно осуществленной Сабельниковым на его запрос через Бобова.

Заметим, что из показаний исполнителей убийств также следует, что распоряжения последнему шли от начштаба гарнизона и начальника гарнизона Бржезовского.

Однако предположим, что не они были их авторами. Согласно воинской иерархии приказания им должны были исходить от Матковского, получавшего их от Лебедева и Иванова-Ринова.

В результате показаний «снизу» и «сверху» следствие фактически «прижало» доказательствами Бобова, не годившегося на роль главной скрипки в ликвидации. И представляется сомнительным, чтобы этот второстепенный по значимости командир взял на себя ответственность за расстрел без суда «учредителей».

Что вынуждало ЧСК Висковатова основательно допросить уличаемых им Сабельникова и Бржезовского, с проведением между ними и Бобовым очной ставки.

О причинах, почему она так и не состоялась даже когда все они находились в Омске, пусть поразмыслит сам читатель.

Интересно, что показания относительно технической организации расправ Сабельниковым мало заинтересовало колчаковскую ЧСК, фактически поверившую ему на слово относительно его непричастности к убийствам. Возможно потому, что тогда пришлось бы задать неудобные вопросы и Бржезовскому, а далее по «цепочке» Матковскому и т. д.

Показательно, что следствие удовлетворили крайне лаконичные ответы последнего: «я не знаю, по чьему приказанию Барташевский находился в распоряжении председателя военно-полевого суда, и находился ли он в его распоряжении».

Тем самым он фактически переадресовал вопросы Иванову, Сабельникову и Бржезовскому. И поскольку следствие избегало трогать их «по-настоящему», и не пыталось реально определить отдавшего соответствующий приказ, в результате «неофициальным козлом отпущения» становился подчинявшийся им Бобов. Хотя для установления истины напрашивалось проведение очной ставки с участием его и остальных крупных начальников, не признающих своей ответственности в произошедшем, включая Матковского.

Без этого от колчаковского следствия ускользнуло выявленное впоследствии ЧСК Политцентра. Так, на ее допросе начштаба красильниковской бригады капитан А.В. Шемякин заявил, что ее омский осназ во главе с Драчуком подчинялся Матковскому. Соответственно, он как минимум должен был быть в курсе всего происходящего, включая его участие в пикантных делах вроде политических ликвидаций.