«Ликвидатор», незахороненный коллегами

Вероятно, одной из причин, сорвавших планы «барташевцев» избежать фронта, стало заболевание Вилленталя тифом, умершего 26 февраля в Омском военном госпитале.

Причем Драчук отказался его хоронить, поскольку «он считался в бегах и исключен из списков полка».

В этом суть красильниковцев, отказавшихся проводить достойно в последний путь своего боевого товарища, даже такого.

Возможно, что подобное отношение было вызвано не только личным к нему отношением и нежеланием тратиться на похороны, но и опасениями продемонстрировать связь с убийцами в условиях продолжающегося следствия.

Такова была судьба палача.

«Высокие отношения» или из убийц в «крысы»

Между тем, «кровавые мальчики» сами сорвали свои планы. Не будь этого – их дальнейшая эпопея могла остаться неизвестной, как это произошло с убийцами Новоселова.

О произошедшем ЧСК Висковатова поведал начальник пополнения штаба Партизанской дивизии атамана Анненкова Н.А. Гештовт: с Барташевским и Падериным «я познакомился в Омске в начале февраля, когда доверенный табачного фабриканта Синони сказал мне, что они опасаются грабежа… приходили подозрительные военные, заказавшие для нашего отряда 200 тысяч папирос. На заказе были подложные подпись начштаба дивизии и печать штаба пополнения.

Мои люди выследили Барташевского и задержали его (анненковцы и вообще военные в Омске тогда часто игнорировали правоохранительные органы и подменяли их собой – ред.). Я опросил Барташевского и по его указанию Падерина (ликвидатор «учредиловцев» сразу сдал своего подельника, а тот впослоедствии «слил» последнего на допросе ЧСК – ред.) и арестовал их. У Падерина при обыске обнаружили бумажник Вилленталя (возможно, что «барташевцы» обворовали и своего подельника – ред.) с бланками штаба пополнения отряда Анненкова и печатью.

Ранее Вилленталя выгнали из нашего отряда пополнения в Омске за «совершенное несоответствие военной службе его отрицательных нравственных качеств».

Гештовт не конкретизирует, о чем идет речь. Но ситуакция, при которой Вилленталя выгнали анненковцы, имевшие даже у колчаковцев репутацию бандитов, выглядит анекдотичной.

ЧСК Висковатова же подобные детали традиционно не интересовали.

Заметим, что по данным начштаба бригады Красильникова капитана Шемякина (не имел отношения к подельнику Барташевского), негодные по нравственным качествам «офицеры, исключенные из нее за пьянство, хулиганство, грабежи и насилия, в большинстве шли к Анненкову».

Поэтому заслужить изгнание из анненковцев можно было лишь совершив особенно гнусный поступок.

Далее по словам Гештовта, анненковцы обнаружили у Падерина заполненный бланк с подложной подписью начштаба их отряда. В тексте упоминались лица /кажется, четверо или пятеро человек, фамилии не помню/, по делам службы командируемые во Владивосток (убийцы не собирались ехать на опасный фронт с ненавистными им большевиками, а рассчитывали, разжившись «легкими» деньгами, уехать подальше от него— ред.).

От Барташевского и Падерина я узнал, что Вилленталь в госпитале (показательно, что убийцы снова сдали своего подельника). Я просил учредить за ним надзор. Спустя несколько дней он умер». (скончался он сам или ему «помогли» «барташевцы», чтобы от него не потянулась «ниточка» новых показаний или анненковцы в отместку – не столь важно. Но для Вилленталя это был лучший способ избавиться от повторного выяснения отношений с подручными семипалатинского атамана – ред.)

Интересно, что на дознании 21 февраля у анненковцев Барташевский назвался не Феофилом Анатольевичем, как он сообщил колчаковскому следствию, а «Феодосием Антоновичем». Какое из этих показаний верное – остается только догадываться, если Барташевский вообще когда-то говорил правду.

Он сознался, что пытался с подельниками обокрасть анненковцев 9 февраля «при помощи бланков Вилленталя», служившего при штабе их пополнения и печати, которую-де тот заказал в частной мастерской.

Однако в присущей ему манере Барташевский пытался обмануть подручных атамана, утверждая, что на фабрику Сеноне он приходил один «с бескорыстной целью: осведомиться о происходящих там политических собраниях, о чем мы слышали от знакомых Падерина». (Тем самым он явно пытался избежать более сурового наказания за бандитизм).

Чему, понятно, анненковцы не поверили, и, видимо под их нажимом, Барташевский признался, что анненковскую «печать в мастерской заказал я. Пользуясь ей, мы обыскивали дома по Гостиничной и Артиллерийской улицам, с целью обнаружения оружия. О его там наличии я узнал от Вилленталя. Насилие и грабеж не применялись».

Однако заведующий фабрикой Синоне Д. И. Густав опроверг заявление Барташевского, что он действовал один: «приходили штабс-капитан и казак с шашкой (его роль играл Падерин – ред.), державшие себя робко и неуверенно». Также робко они пытались заказать папиросы». Почему он заподозрил, что они «пришли не с доброй целью».

И здесь «барташевцы» «прокололись», ведь анненковцы вели себя в Омске как хозяева и им нечего было бояться. Также Густава смутил «предъявленный штабс-капитаном ордер на арест. В котором не было указано, кого арестовать, а было написано сделать это на Сергиевской, 3 (по другому адресу – ред.).

Я предложил поговорить по телефону со штабом пополнения атамана Анненкова, от чего штабс-капитан уклонился, заявив, что арестовать надо Сенани, впутавшегося в историю. После этого неизвестные ушли, о чем было доложено в штаб пополнения атамана Анненкова. Падерин был полупьян и играл роль почти пассивную».

А 14 февраля к самому Синане стали ломиться несколько неизвестных ему человек, один из которых назвал себя «капитаном. Дверь не открыли, и они ушли.

Но вот 21 февраля Густав и партизан Блех увидели на Тарской улице Барташевского и арестовали его, препроводив в штаб пополнения атамана Анненкова.

Падерин же на допросе сообщил: «в Семипалатинске мы пробыли около месяца». В Омске «Все деньги и вещи мы продали и прокутили, а пополнение не предвиделось… Рассчитывали заготовить аттестаты на получение жалование, чтобы с ними ехать во Владивосток в пограничную стражу, чтобы получить его за три месяца».

А чтобы подготовиться к переезду, они пытались ограбить дом по Артиллерийской улице, где по их данным, «имелись деньги», но неудачно. В первый раз испугались бегавшей во дворе собаки, а во второй раз им «не открыли». И тогда они пошли к Синоне «арестовать его и потребовать с него деньги. Когда мы туда пришли, Барташевский почему-то сразу вынул требование на папиросы и здесь же приложил к нему печать…» (Что, вероятно, дополнительно насторожило Густава – ред.)

После того, как им пришлось ретироваться, Барташевский «сказал: нам нужно на что-то существовать и потому необходимо кого-то ограбить». Мы ходили на Госпитальную, 12, но ничего не взяли, поскольку сундук был закрыт».

Причем возможно, именно участие в декабрьских расправах помешало анненковцам тогда поступить с Барташевским и Падериным, защищенным высоким начальством, согласно своим обычаям в отношении неугодных.

4 марта Гештовт сдал горе-грабителей начальнику контрразведки Сибирской армии полковнику Зайчеку «навести справки о наличии аналогичных дел против них». А тот, видимо, проинформировал о возвращении «барташевцев» ЧСК Висковатова.

Напрашивалось выяснение взаимодействия анненковцев с красильниковцами. Однако Гештовт опроверг версию «барташевцев» относительно его участия в этом деле: «мне не приходилось скрывать красильниковцев».

Что понятно: он не хотел быть обвиненным в изготовлении подложных паспортов, и не подставить под следствие высших начальников. Впрочем, в результате истории с «папиросным» подлогом оно и так получило отличную для этого «зацепку». Что доказало наличие «органической» связи между «бегством» «барташевцев» и их укрывательством у Анненкова.

Однако ЧСК Висковатова это не заинтересовало. Возможно потому, что попытка сокрытия красильниковцев доказывала существование деловых отношений Колчака и Анненкова, творившего массовые беззакония от Омска до Семиречья и следствию не хотелось «подсвечивать» подобное.

В любом случае, данная история выставляет «барташевцев» отморозками, лишенными всяких нравственных качеств, скатившихся из политических убийц в заурядную уголовную шпану, «крыс», неспособных на элементарную благодарность за свое спасение и обворовывающих своих спасителей.

Иными словами, к исполнению смертных приговоров у колчаковцев «тянулись» маргинальные даже по меркам того лихого времени люди. Что не мешало им служить Колчаку.

И лишь печально знаменитые анненковцы поставили «барташевцев» на место, делавшие их фигурантами уголовного дела о мошенничестве. Причем нельзя исключать, что Гештовт сдал их сознательно властям под суд, от которого они так бежали.

Казалось, эти ожидания сбудутся: Барташевского около месяца продержали в тюрьме. Однако 24 марта 1919 г. колчаковская ЧСК улучшила ему условия ареста, отправив его на гауптвахту», одновременно постановив привлечь его к ответственности за совершенные убийства.

Никаких решений относительно его подельника Падерина, направленного с ним в тюрьму, она не вынесла. Однако Драчук утверждал ЧСК Висковатова, что в марте 1919 г. он «ко мне вернулся для учреждения над ним надзора по судебному делу».

Показательно, что мошенническое дело его и Барташевского передали мировому судье, занимавшегося «мелкими» уголовными делами. По которым их фигурантам грозило минимальное наказание, несмотря на обвинение в совершении тяжкого должностного преступления – мошенничества в особо крупном размере в отношении военных. И такое деяние согласно колчаковскому законодательству должен был разбирать военный суд.

Интересно, что на допросе ЧСК Висковатова 27 марта Гештовт допустил показательную оговорку, утверждая, что арестовал «барташевцев» «за шантаж» (красноречивая иллюстрация положения дел в Колчакии, когда подобные решения принимает армейский капитан), почему они «числятся содержанием за прокурором военно-окружного суда».

Это может свидетельствовать, что «размолвка» красильниковцев с анненковцами могла произойти не только из-за попытки мошенничества. Возможно, «барташевцы» пытались поживиться, угрожая обнародовать подробности многочисленных «темных» дел подручных семипалатинского атамана. Но сами в итоге попались на воровстве.

Однако колчаковское следствие это вновь не заинтересовало. Возможно, оно не желало нагружать себя дополнительной опасной работой.