Мотивы убийства

Отдельного внимания заслуживают мотивы казни. Эсер-«учредиловец» А.А. Аргунов писал: «в убийстве я склонен видеть больше чем акт зверства: в выборе жертв убийцами руководила опытная рука, наметившая самых опасных лиц; это были «правые» социалисты, которые знали и хорошо представляли себе вред большевизма слева и справа… работали над созданием государственности, враждебной этим двум началам».

Однако это не объясняет произошедшего. Казалось, убийцы действовали абсолютно нелогично. Ведь зверски расправились как раз в основном с не имевшими отношения к большой политике лицами, техническими фигурами (исключение составляют Фомин, Девятов и Кириенко), и лицами, даже косвенно не относившихся к «учредиловцам» – уфимским земцем Лиссау и прапорщиком фон Мекк, обвиненным в шпионаже.

При этом в живых оставили реально опасных для Колчака соратников Чернова.

«Учредиловцы» С.Н. Николаев и Раков предположили, что монархисты пытались «…воспользоваться событиями 22 декабря и под шумок ликвидировать «учредителей», но произошла техническая накладка – «в тюрьму прибыл один грузовой автомобиль, а не два: поэтому погибли не все, а лишь первая порция «учредителей».

О перевозке арестантов грузовиком также утверждают Наталья Фомина (со слов Е. Колосова в его «Сибири при Колчаке». Петроград. 1923), В. Зензинов, советские источники и колчаковец Гутман-Ган. Последний заявлял, что их перевозили машиной «интендантского управления».

Однако сами убийцы утверждали, что конвоировали своих жертв пешком. Возможно, они не хотели давать эту «зацепку» следствию, чтобы не подставить свое начальство.

Роль Иванова-Ринова

Общественное мнение сразу возложило ответственность за убийства на генерал-майора Иванова-Ринова и его окружение, неформального главного сибирского атаман. И это отводило обвинение от Колчака.

Так, в впоследствии листовке эсеровского «Сибирского Военно-социалистического Союза защиты народовластия ко всем солдатам» говорилось: «…Разгулявшиеся атаманы намеренно устраивали провокационные восстания, дабы разом проучить рабочий класс. Так было в Омске 22 декабря 1918 г., везде главным героем был атаман Иванов-Ринов, убийца всего живого и светлого».

В свою очередь, по данным «учредиловца» Колосова, «Многие, включая министров Серебренникова и Старынкевича, считали это делом рук Иванова-Ринова».

П. П. Иванов-Ринов

Дело в том, что в момент событий он не успел сдать должность командующего Сибирской армией Матковскому перед запланированным отъездом на Дальний Восток. И кроме вышеприведенного распоряжения Бржезовского, явно действовавшим с отмашки своего руководства, прямым основанием для убийств послужил приказ войскам Сибирской армии № 160 22 декабря Иванова-Ринова. В нем говорилось:

«Провокаторы, работающие на врагов нашей Родины, сеют смуту, распускают заведомую ложь, панические слухи… натравливают одну часть населения на другую.

ПРИКАЗЫВАЮ:

Предавать провокаторов военно-полевому суду. Право представления полевому суду по делам о провокации предоставляю уполномоченным командирам корпусов (т. е. не только в Омске – ред.) по охране государственного порядка и общественного спокойствия, на каковых возлагаю и утверждение приговоров…»

В военных условиях подобные органы часто выносили смертные приговоры. А данный приказ не разъясняет, кого и за что считать «провокаторами». Тем самым определение таковых отдавалось на усмотрение представителям командования.

На это обращает внимание и глава управделами колчаковского правительства Гинс: «Иванов-Ринов приказал судить «провокаторов». На каком основании? Кто дал ему такое право?». И по признанию же Гинса приказы Бржезовского и Иванова-Ринова «поощряли расправу». Правда, он почему-то не упоминает в этом ряду приказание самого Колчака, речь о котором пойдет ниже.

Что же касается Иванова-Ринова, то в чрезвычайной обстановке восстания он мог придавать виновных военному суду, но должен был конкретизировать свой приказ. Иначе могли казнить любого случайного человека, например, поделившегося с кем-то нелицеприятными для белых новостями.

Показательно, что подобные безусловно вредные для Колчака действия Иванова-Ринова не заинтересовали колчаковское следствие. Хотя по данным подпоручика Омской унтер-офицерской школы Н.М. Ядрышникова, И.И. Девятова и И.И. Кириенко убили под предлогом исполнения его приказа о расстреле «провокаторов».

И оба они по данным первичного прокурорского расследования изначально проходили как «члены Учредительного Собрания». Присоединить их к расстреливаемым большевистским подпольщикам приказал начальник штаба омского гарнизона полковник Сабельников.

А по признанию начальника омского гарнизона В. Бржезовского, сделанному и. о. главного военного прокурора Кузнецову, он поочередно докладывал о своих действиях при подавлении восстания как начальникам сначала командиру 2-го Сибирского Степного корпуса Матковскому, а затем Иванову-Ринову».

Исходя из этой иерархии докладов возникает ощущение, что именно последний возглавлял расправу над повстанцами, а заодно и «учредиловцами». Причем, вероятно, Иванов-Ринов «официально» по «цепочке» и спускал соответствующие приказания сверху вниз.

Есть и другие указания на его причастность к данным событиям. Например, об этом заявил колчаковскому следствию 25 марта 1919 г. штабс-капитан, старший адъютант коменданта Главного Штаба Б. Г. Четыркин: «…Часа в 2–3 ночи 22 декабря (при подавлении восстания в Омске – ред.) я прибыл в Комендантское управление (организовало и контролировало осуществление расстрелов – ред.), откуда отлучался дважды с поручением к генералу Иванову-Ринову (подчеркнуто ред.)».

Однако колчаковские следователи почему-то не интересовались, какими были поручения, и почему и с чем подчиненный полковника Лебедева ходил к нему.

И, наконец, согласно колчаковскому премьеру Вологодскому, 24 декабря министр финансов И.А. Михайлов, имевший большие связи с высшими военачальниками, на заседании Совета Министров «заявил, что Иванов-Ринов и начальник штаба А.Д. Лебедев поставили себе задачей расстрелять всех участников восстания».

Это было красноречивое признание главы «реакционной партии» гражданских белогвардейцев, сказанное не на публику ради получения политических дивидендов, а на закрытом министерском совещании, демонстрирующее, кто тогда распоряжался в Омске.

Тем самым он подсвечивает общую роль в событиях Иванова-Ринова и Лебедева, которые, похоже, действовали в унисон и по подавлению восстания, и по уничтожению под его шумок неугодных.

В любом случае, на Иванова-Ринова как организатора бойни указывает масса источников – от левых до белогвардейских. Так, проколчаковский историк С. Мельгунов ссылается на «расследование Колосова, ссылавшегося на намеки Старынкевича, что в деле Фомина замешан Иванов-Ринов, соперничавший с Колчаком». И именно сибирский командарм стоит за преданием 22 декабря военно-полевому суду погибших: «Сведения эти Колосов получил от лиц, бывших дома у Иванова-Ринова».

И Мельгунов приходит к заключению: «Очевидно, упоминаемые Колосовым слухи действительно ходили и, основываясь на недовольстве левым курсом (! – ред.) Верховного Правителя, «Заря» (умеренная проколчаковская газета – ред.) еще 19 декабря призвала общество сплотиться перед Правительством, т. к. «реакция» мобилизуется, говоря о необходимости передать звание Верховного Правителя другому лицу».

Соответственно, по его словам, «Иванов-Ринов или его сателлиты могли быть закулисным дирижерам, провоцирующим тюремную драму».

По данным же колчаковских властей, «власть была осведомлена о подготовке восстания» и его сознательно допустили. Чему способстовало продолжение конфликта Колчака с Семеновым, с которым-де Иванов-Ринов и договорился против него.

И, заявляя о виновности сибирского командарма, Колосов считал, что тогда «атаманы» лишь вернули у адмирала долг за организацию переворота 18 ноября и предоставление ему власти. Он предположил, что «Иванов-Ринов, соперничавший с Колчаком, бросил ему в лицо трупы «учредильщиков» как вызов и залог его кровавого сообщничества в дальнейшем… Но, признав власть Колчака, сибирские погромщики в виде компенсации решили его, болтавшего о Национальном Собрании (чуть не Учредительном), помазать на царство кровью «учредилыциков», забросать его их трупами, сделав это его именем в расчете, что он не посмеет отказаться от солидарности с ними, что свяжет его круговой кровавой порукой с реакционными кругами…покрыв погромщиков… сознательно, а не по неведению, он сделался их соучастником и верным слугой… Это была дьявольская программа, счет к уплате по векселю, выданному 18 ноября убийцам …, а чтобы скрыть истинных виновников, пустили легенду о «самосуде».

Так передавали мне смысл событий осведомленные люди, полагавшие, что Колчак почти русский Вашингтон…» И не случайно, что по данным Колосова, «в своем приказе 22 декабря, расклеенном на всех заборах, Иванов-Ринов указывает о признании Колчака, которого он не позволит свергнуть…»

Что было откровенным намеком относительно истинного хозяина Омска.

Мельгунов также обращает внимание, что в «Правительственном Вестнике» (официальный орган колчаковского правительства – ред.) № 30 Иванов-Ринов опровергает слухи о его намерениях посягнуть на власть, заявляя, что он до последней капли крови будет поддерживать Колчака».

Заметим, что у Иванова-Ринова были реальные причины недолюбливать адмирала, своим приездом в Омск «согнавшего» его с места военного министра. И он недовольно вопрошал министров, включая И. А. Михайлова, «почему в Директории снята его кандидатура» на руководство военным министерством»?

Однако адмирал, пробывший в роли военного министра считанные недели, освободил её, став Верховным Правителем. И можно представить себе негодование Иванова-Ринова, когда Колчак «посадил» во главе военного министерства своего ставленника Степанова.

А перед декабрьскими событиями он лишил его и поста командующего Сибирской армией, заменив его Гайдой и «сослав» подальше на Дальний Восток, лишив серьезных назначений, позволяющих влиять на политику.

Если же соотнести подобное в совокупности, получится оскорбление в кубе.

Декабрьские же репрессивные распоряжения Иванова-Ринова под видом «борьбы с большевиками» реально били по Верховному Правителю.

Причем активное присутствие во всех вышеописанных событиях красильниковцев, считавшихся ударной силой атаманщины, служит еще одним косвенным подтверждением версии о его причастности ко всем тогдашним политическим событиям.

В Иванова-Ринова же бросает камень и Мельгунов, обвиняя в произошедшем подчинявшихся ему командиров: «Расследование следственных властей приводило к Красильникову и другим казачьим начальникам».

Впрочем, это уже было явным перегибом и ниже мы это докажем.

По мнению же Мельгунова, такая жестокость к «учредиловцам» была вызвана тем, что «Иванов-Ринов с особым подозрением относился к членам Учредительного Собрания. Усилившимся, когда выяснилась екатеринбургско-уфимская тайна (относительно задуманной борьбы против Колчака путем заключения союза с красными – ред.)… Министр юстиции указал, что такая политика раздражает военных, воспитывает среди них негодование на «учредиловцев» и порождает «самосуды».

Однако Мельгунов пытается притянуть «за уши» факты. Реально переговоры о подобном союзе начались лишь 11 января 1919 г. после декабрьских событий, о чем будет подробно рассказано ниже. Поэтому попытки оправдать убийства «предателей-эсеров» не выдерживают критики.

Отдельно Мельгунов обращает к гибели Фомина, называемого им одной из «напрасных» жертв Иванова-Ринова: «Погиб он потому, что его, члена «семерки», Бюро Съезда Учредительного Собрания, считали поддерживающим большевиков, от которых он был далек. Мог ли Фомин пойти по стопам Вольского, Буревого и других? Настроения его в тюрьме… дают отрицательный ответ.

В.С. Панкратов (известный политзаключенный царского времени), близкий газете «Заря», доставил в ее редакцию статью, написанную Фоминым в тюрьме. Ее с заглавием «Слова и думы национального возрождения» напечатал «официоз» колчаковского Правительства. Автор говорил о проснувшейся национальной чести и звал выявить волю к действию. Статья знаменательна, она будто намечала новую эволюцию этого непосредственного, метущегося и неустойчивого человека», действовавшего импульсивно, руководствуясь эмоциями и чувством справедливости, «склонного сгущать краски, легко подчиняющегося влияниям других, порывистого…»

И с оценкой Мельгунова, что тогда он был на распутье и находился в «мятущемся» состоянии (чего стоят его октябрьские откровения 1918 г. жене о гибели «завоеваний революции» и что он не знает, как жить дальше), согласен и Колосов.

Однако подобные противоречия Фомина лишь были ответом на происходящее. Это особенно отличало его действия в последние месяцы жизни, когда он то пытался одернуть своих коллег, «узурпирующих» Учредительное Собрание, то, не имея реальных сил, бросил вызов пытавшимся уничтожить идею народного представительства белогвардейцам.

Мельгунов же намекает на его «поправенее» и дрейф в сторону готовности сотрудничать с Колчаком. Оставим это предположение на рассмотрение читателя.

Однако колчаковцы ликвидировали Фомина и других видных социалистов. Чем устранили в их лице конкурентов большевиков, коим оставалось занять образовавшийся «вакуум слева».

В любом случае произошедшее было Иванову-Ринову выгодно: он одновременно уничтожил конкурентов на власть – физически одного и политически другого.