Второй «подозрительный»

Однако подозрения к задержанному вновь усилились после получения 7 января на почте в Таре странного письма до востребования. Оно предположительно предназначалось Баратову, указанному «Александром № 413» и было подписано «Твой № 314».

Бестужев усмотрел в этом очередную попытку обмена шифрованными сообщениями с неизвестным лицом. На первый взгляд в письме не было ничего крамольного. Его автор сообщил детали поездки к своему отцу в Тарский уезд, извещая, что он туда скоро вернется, и просил «Александра № 413» оставить ему свой адрес в гостинице «Коммерческие номера».

Однако Бестужева смутили следующие строки: «На Шипке всё спокойно – не волнуйся. Пока всё хорошо». И он установил за «Коммерческими номерами» наблюдение.

16 января туда прибыл неизвестный штабс-капитан, «спросивший об Александре, фамилии которого он не знал». По документам офицер значился Павлом Филипповичем Петровым, «военным летчиком при Верховном Главнокомандующем, находившимся в отпуске в деревню Яланку Тарского уезда до 20 января 1919 г.»

Он признал авторство таинственного письма, и то, что адресовал его Баратову, но «на вопросы, почему оно подписано «№ 314» и адресовано «№-ру 413», дал уклончивые ответы. Чем также возбудил подозрение», и был Бестужевым арестован и допрошен.

Петров объяснил упоминание Шипки описанием ситуации на дороге в Омск, куда они-де договорились возвращаться вместе.

Однако тогда на пути между сибирской столицей и Тарой было тихо – партизаны и уголовные преступники еще не представляли угрозы. Видимо, Петрову указали на это, и тогда он объяснил упоминание Шипки отсутствем «В Омске каких-либо эксцессов».

Каких именно – Петров не указал. О чем же шла речь?.. Ведь восстание было подавлено и новую его попытку подпольщики отложили на неопределенный срок…

Кроме того, обсуждение омской ситуации офицерами не было наказуемым. Почему же тогда Петров не сообщил Баратову, что в Омске «всё тихо» открыто? Подобное поведение его и Баратова говорило о том, что они многое «не договаривают».

Были в изложении задержанных и другие спорные моменты, вынуждающие Бестужева дополнительно насторожиться. Так, версия Баратова относительно планируемого пребывания в Тарском уезде несколько дней «бьется» данными письма ему Петрова: «ты приехал раньше меня в Тару. Жди меня через недельку, а может, и дней 10, и позже».

Реально же Петров явился в Тару спустя полмесяца после появления там Баратова.

Столичные офицеры в тарской глуши

Сначала Петров заявлял, что их знакомство произошло «по переписке», когда он «искал попутчика поехать в Тарский уезд» на рождественский отдых.

Однако потом летчик указал, что их свёл Сумароков, «когда они ужинали в октябре 1918 г. в омском Коммерческом клубе большой офицерской кампанией, включая атамана Красильникова…»

При этом Петров проговорился, что Баратова реально зовут Сергеем Сергеевичем Леоновым. Поручик подтвердил это. Почему же он скрывал свою истинную фамилию перед колчаковским уполномоченным?..

Леонов утверждал, что, уезжая из Омска, «взял случайно попавшийся в руки паспорт на имя Баратова», полученный им в 1917 г. в Киеве, чтобы пробраться через большевистскую территорию в Сибирь.

Впрочем, это не мешало ему сразу назвать Бестужеву свою настоящую фамилию.

Сомнения относительно достоверности изложения Леонова усилились после опровержения версии его появлении в Таре Петровым. По словам последнего, дело было так: «Во время отсутствия конного дивизиона (Сумарокова – ред.) в Омске Леонова подчинили начальнику Сводного полка (в декабре 1918 г. еще батальона – ред.) отряда имени есаула Красильникова капитану Драчуку. Тот узнал Леонова образцовым офицером, любящим Родину и армию больше жизни, противником всяких обманов и компромиссов, угрожавшим открыть денежные и другие несуразия офицеров отряда. Поэтому Драчук решил избавиться вследствие их наговора от него самосудом».

Леонов подтвердил данную версию и дополнил ее: «22 декабря в 8 часов вечера в мою квартиру явился Барташевский. Он предъявил мне предписание Драчука о моем аресте без указания причин и отправке меня (в сельхозучилище, база красильниковцев – ред.).

Не зная за собой никакой вины, я все же имел основания опасаться своего вывода в расход без суда. Поэтому я просил Барташевского обождать минут 15, ожидая к себе своего друга штабс-капитана Петрова (и тот милостиво остановил выполнение ответственного задания, когда у него каждая минута была на счету, чтобы встретить какого-то штабс-капитана с «обычной» фамилией – ред.).

Я просил его ехать со мной и принять меры к недопущению надо мной самосуда, что он и сделал. Меня арестовали (в сельхозучилище – ред.), и связь с внешним миром прервалась. Что было со мной под арестом, я здесь излагать не буду, а сообщу военному прокурору».

По версии же Петрова, когда он спросил у Драчука о причинах ареста своего друга, тот заявил о наличии «у него документов против Леонова, и что одновременно с ним арестованы другие офицеры (документальных подтверждений этому не имеется)».

Тогда Петров якобы потребовал у командира красильниковцев известить военного прокурора об аресте Леонова, но тот уклонился от ответа, и летчик обещал «донести об угрозах жизни своему другу властям». Поскольку и это не подействовало, Петров сообщил произошедшее Сумарокову, а тот – в штаб генерала Волкова и благодаря вмешательству последнего 31 декабря Драчук освободил его под «подписку честного слова офицера» «выехать из Омска не позднее 10 часов вечера 2 января 1919 г. и явиться в Иркутске в распоряжение атамана Красильникова».

Но тут Леонов запутался в показаниях. На другом допросе он проговорился, что «30 декабря вернулся в Омск домой вечерним поездом» и в тот же день вместо Иркутска поехал на извозчике на ближайшую до г. Тары станцию», чтобы отправиться в Тарский уезд отдыхать».

Подобные разночтения в показаниях выглядят весьма красноречиво. Ведь за несколько дней с момента описываемых событий Леонов физически не мог забыть времени своего освобождения. Поэтому возникает подозрение, что поручик лжет, крепнущее по ходу его дальнейших допросов.

Явно «темнил» Леонов и относительно времени своего выезда в Тару из Омска. Так, даже если поручик отправился туда 30 декабря, он не смог бы появиться там 2 января. Ведь ему предстояло проделать 300-километровый путь по грунтовой дороге, сложной для движения зимой. Чтобы пробраться в Тару на санях требовалось четыре полных дня. Именно столько времени потратили впоследствии он и Петров для экстренного возвращения в Омск.

Причем двигались он и Петров в «обычные» дни. Скорость же движения Леонова, ехавшего в праздники, с учетом его стоянок на постоялых дворах по понятным причинам снижалась. И, чтобы успеть в Тару, Леонов должен был выехать туда не позднее утра 29 декабря.

И, наконец, когда Бестужев спросил Леонова – почему он не взял вещи в продолжительное дальнее путешествие в «захолустье (как поручик на допросе назвал Тару – ред.), тот объяснил, что они с Петровым «рассчитывали провести в Тарском районе несколько дней у отца последнего, после чего вместе «вернуться в Омск».

И хотя Леонов тут же заявил, что планировал оттуда «ехать дальше в Иркутск», это не объясняло нарушения данного им обещания Драчуку «честного офицера» оставить сибирскую столицу. Которое, исходя из других несоответствий его показаний, он и не собирался выполнять.

И выходит, что Леонова не арестовывали, поскольку, как проговорился Бестужеву Петров, реально он «встретил Леонова на улице 23 декабря». Когда тот, согласно его утверждениям, был задержан. Леонов сообщил Петрову, что «по распоряжению начальника гарнизона дежурил всю ночь (с 22 декабря – ред.) с дивизионом ввиду предполагавшегося (повторного – ред.) выступления большевиков».

Правда, потом летчик исправил это показание, пытаясь подтвердить версию поручика о его аресте. Подобные «метания» свидетельствуют об изначальной неготовности Леонова и Петрова к таким допросам. Однако, будучи арестованы, они всё же смогли договориться давать единые показания. Вероятно, сделав это через охранявшую их стражу.

Однако с юридической точки зрения это уже было ничтожно и было ясно, что они сочиняли на ходу выгодные им версии.

Не могло не насторожить Бестужева и количество изъятых у них револьверов – аж пять (!) штук: два у Леонова и три у Петрова. То есть они запаслись оружием в большем количестве, чем у них было рук. Вопрос – чего скрывали и опасались «таинственные» боевые офицеры? Об этом они умолчали.

Также заметим: офицеры уехали в условиях военного времени из своих подразделений минимум на три недели (с учетом ожидания в Таре Леоновым Петрова). Омск тогда еще не оправился от декабрьских событий. Их коллеги активно проводили по нему обыски и облавы, пытаясь обнаружить злоумышленников, от которых ожидали продолжений «вредительства».

В любом случае, получить столь продолжительный отпуск в тех чрезвычайных условиях воинским начальникам (во всяком случае, Леонову) было почти невозможно.