Интрига с седьмым красильниковцем

Заметим, что на допросах убийцы проговорились, что их было больше, чем зафиксировали официальные документы. Так, Черченко показал: «на месте расстрела присутствовал адъютант отряда Красильникова, фамилии я не знаю», «вечером 22 декабря разговаривавший в Комендантском управлении с комендантом в его кабинете».

Он же уточнил ЧСК Висковатова, что в казни участвовали семь красильниковцев.

Иными словами, кроме омской комендатуры исполнение расправ над неугодными контролировало и руководство красильниковского осназа. Что служит дополнительным подтверждением того, что казнь имела официальный характер. Но почему-то члены ЧСК Висковатова не выяснили фамилию этого адъютанта и обстоятельств его присутствия на месте событий. Возможно, он и наносил сабельные удары убиваемым.

Заметим, что и сам начальник Барташевского капитан Драчук, давая показания ЧСК Висковатова, заявил, что для данной миссии у него требовали семи – восьми конвойцев. Выделять же меньше означенного числа было бы странным.

В пользу данной версии говорит и Винтера: «в составе конвоя, сопровождавшего вторую группу из тюрьмы, не было офицера, возглавлявшего наш конвой, поскольку он это время находился в помещении суда (Черченко – ред.). По окончании его адъютант передал обе группы арестованных тому же офицеру. Нас сопровождал из тюрьмы кроме названного офицера адъютант коменданта.

… я описал капитану Блосину (контрразведчик штаба Сибирской армии – ред.) приметы упомянутого офицера и Блосин высказался, что он походит на брата капитана Пятницкого, содержавшегося в Омской тюрьме под стражей в мае 1918 г. (у большевиков – ред.) и теперь служит у Анненкова…»

Запомним последний момент. Он еще пригодится при описании дальнейшей эпопеи «барташевцев».

Заметим, что эти показания Винтер дал 17 февраля 1919 г., почти два месяца спустя декабрьских событий, и за это время многие их фигуранты поменяли место своей службы.

Возможно, под личиной Пятницкого мог скрываться у анненковцев участник убийств, перешедший к ним. А красильниковцев, как мы увидим далее, они принимали с распростертыми объятиями.

Однако ЧСК не пыталась допросить Блосина и розыскать Пятницкого, хотя это могло вывести следствие на заказчиков убийства.

«Седьмой красильниковец» раскрывается

Вероятно, участие в событиях других участников осталось бы лишь предположением, не случись у колчаковцев неожиданность. О чем доложил контрразведке Ставки уполномоченный по охране государственного порядка и общественного спокойствия в г. Тара и Тарском уезде подполковник Бестужев.

Он сообщил, что «2 января 1919 г. в Тару приехал подозрительный плохо одетый человек без вещей, сорящий деньгами с паспортом на имя Александра Михайловича Баратова и отметками прописки в Благовещенске и Владивостоке без числа и месяца».

Настороженность Бестужева усилилась после попытки Баратова «отправить шифрованную телеграмму в Омск до востребования. На телеграфе ее не приняли, и он подал другую в Иркутск, заменив номер документа данными на Максима Михайловича Рышкова и Александра Иванова-Третьего. Коих, по его словам, ждал из Благовещенска».

В тот же день Баратова арестовали «до выяснения личности», поместив в одиночную камеру. Бестужев посчитал, что реально он – «Остапко, подозреваемый в принадлежности к организациям, убивавшим офицеров» и отправившийся «из Омска на Дальний Восток». Извещение о возможном его появлении здесь уполномоченный получил 2 января от военных властей.

На допросе Баратов сообщил, что он – «потомственный дворянин», армейский поручик-гусар. На момент свержения Советской власти в июле 1918 г. находился во Владивостоке, где записался в белый отряд своего двоюродного брата ротмистра Владимира Николаевича Сумарокова. С ним приехал в Омск и влился в отряд особого назначения имени есаула Красильникова, где Баратова назначили командиром конного дивизиона пополнения. С ним он участвовал «в раскрытии заговора Директории, подавлении большевистских беспорядков в Омской тюрьме и на станции Куломзино».

Однако Баратов вызвал настороженность Бестужева, оказавшись неспособным прояснить цели своего визита из «столицы» в удаленный от цивилизации город. Так, сначала он утверждал, что намеревался провести несколько праздничных дней в одной из деревень Тарского уезда, но потом заявил, что прибыл сюда «по коммерческим делам».

Не смог Баратов развеять подозрения и относительно отправки им странных посланий, заявив «о незнании, что сейчас нельзя давать телеграммы с условным адресом…»

Кроме того, он не стал распространяться и о причинах такой секретности, давая неполные и уклончивые показания.

Не могло не насторожить Бестужева и нежелание Баратова признавать своими револьверы «браунинг» и «кольт» с боевыми патронами. Их обнаружили спрятанными при обыске в занимаемом им номере «под обшивкой мягкого кресла». На это Баратов заявил: «мало ли что могли найти после меня, я оружия не имел».

Причины же своего «переодевания в партикулярное (частное – ред.) платье» поручик объяснил «нежеланием обращать на себя внимание любопытных необычной в захолустных местах яркой гусарской формой».

Он мог ее носить как офицер отдельного Иркутского гусарского дивизиона красильниковцев (унаследовал от 16-го гусарского Иркутского полка Императорской армии малиновые погоны, околыш фуражки и т. д.), к которому видимо и был «официально» приписан.

Бестужев послал запросы по адресам прописки на Баратова и упомянутых в его телеграммах лиц, в контрразведку Ставки и начальнику омского гарнизона. Характеристики на них оказались положительными.

Казалось бы, гиперподозрительному Бестужеву уже следовало отпустить поручика с подобными «оценками» начальства.