Кто поставил «красный крест» на Фомине?

Между тем, при рассмотрении документов возникает вопрос, не заданный белогвардейскими следователями участникам событий. Так, в «Списке бывших членов Учредительного Собрания» колчаковского Главного тюремного управления Минюста «имеются заслуживающие особого внимания отметки: красными крестами в нем отмечены погибшие 23 декабря Лиссау, Брудерер, Саров, Девятов, Марковецкий, Барсов, и ниже приписанный от руки Фомин.

В другом списке напротив фамилии Брудерера указано: «явился добровольно», фамилия подчеркнута красным.

Синими галочками отмечены оставшиеся живыми из числа пойманных в Уфе и добровольно вернувшиеся, (кроме Владыкина и Сперанского, которых возможно, сердобольные милиционеры пометили самостоятельно сдавшимися).

Красными галочками отмечены Федорович, Иванов, Нестеров, Филипповский, Почекуев, Барановский (Д.А., служащий Совета управляющих ведомствами КОМУЧ), Полковников Я. М. Все они не явились в тюрьму.

На этом же документе имеется сделанная неразборчиво подпись, якобы принадлежащая генералу Гайде с упоминанием Лотошникова, Подвицкого, Павлова, Владыкина и еще одной, неразборчиво написанной фамилии (возможно, Филипповский) и Фомина – с нерасшифрованной надписью «пр. вас предст. Съезда».

Данный документ, однако, не устраняет загадки, и порождает новые. К примеру, какое отношение к делу имел Гайда? Может быть, он давал характеристики на конкретных «учредиловцев», как-то повлиявшие на их судьбу? Если да, то в какой степени и как они могли повлиять на произошедшее с тем же Фоминым? А может быть, он содействовал его вылавливанию в Челябинске?

Вопрос состоит – когда появились эти отметки и что означают красные галочки и приписки. Поскольку на списке имеется подпись начальника тюрьмы Веретенникова, предположим, что его создали не позднее полудня 22 декабря 1918 г., когда его сняли с должности по подозрению в содействии восставшим.

Добавим, что по данным Сперанского, писарь тюремной конторы «А.К. Аникин, сообщил, что утром 22 декабря в тюрьму, занятую правительственным караулом, прибыла большая группа офицеров, потребовала списки заключенных и против ряда фамилий красным карандашом отметила: «V» и затем сбоку «отпр». Кто они именно были – колчаковское следствие судя по документам ЧСК не стало выяснять.

Не этот ли список привели выше?..

Не меньше вопросов вызывают красные галочки. Как уже говорилось выше, все обозначенные ими, не явились в тюрьму. Однако один из них – К. Почекуев – тогда погиб при до конца невыясненных обстоятельствах. Означало ли это повторение его судьбы и остальным неявившимся в тюрьму?..

Впрочем, имеется и другой список «насильно освобожденных» 22 декабря из Омской областной тюрьмы, составленный исполняющим обязанности ее начальника Хлыбовым.

В котором указано, что «члены Учредительного Собрания Алексеевский, Павлов и Подвицкий, и Лиссау с Марковским возвращены в тюрьму комендантом Омска», несмотря на приведенные выше свидетельства об их добровольной явке.

Однако никаких указаний относительно возвращения Девятова (вернулся добровольно), Сказалова, Сперанского и Сарова не имеется.

Причем в данном безграмотно составленном Хлыбовым списке, противоречащим многим другим колчаковским документам, «учредиловцами» также указали не имеющих к ним отношения захваченных в Уфе лиц. Причины таких ошибок он объяснял своим незнанием тюремной обстановки.

Говорят убийцы

Заметим, что лучших людей, выбранных Россией для определения ее будущего, убивали мальчишки в возрасте 20–25 лет, у которых, согласно медицинскому осмотру Барташевского, едва начали пробиваться усы.

Но именно эти юные убийцы дали особенно ценные для воссоздания картины убийств показания. Так, Барташевский заявил Кузнецову 28 декабря 1918 г. (орфография и стиль изложения сохранены): «Я, Феофил Анатольевич Барташевский, 21 года утром 22 декабря был послан во главе отряда подавлять восстание. Вечером был вызван генерал-майором Ивановыма (что тот отрицал – ред.) с несколькими людьми отряда атамана Красильникова в Гарнизонное собрание сопровождать большевиков из тюрьмы…

Придя второй раз за арестованными, мне дали партию, в которой были члены Учредительного Собрания, арестованные во время их митингов, в которых чернилось Сибирское правительство. (Подтверждение того, что он шел целенаправленно за членами всероссийского парламента).

… идя вперед, эти господа, несмотря на неоднократные приказания молчать, говорили о желаниии сменить власть. Пригрозя расстрелом, они на некоторое время смалкивали…

Доставив их в Гарнизонное собрание (узнал – ред.), что полевой суд заканчивался, допросу сегодня не будет (иными словами, «учредиловцев» намеревались «пропустить» через военно-полевой суд – ред.)… Они заявили, что их напрасно водят…

Я должен был их отвести обратно, а тех (осужденных первой группы – ред.) – расстрелять. Взяв всех, я повел приговоренных к расстрелу – расстрелять, а их – доставить в тюрьму. Приговоренные, узнав об этом, пошептавшись с остальными, начали открыто возмущаться, надеясь удрать (странное поведение для намеревавшихся бежать – извещать об этом конвой – ред.), ибо нас было шесть человек, а арестованных – человек 12.

Не успев отойти, члены Учредительного Собрания стали ворчать и поносить Верховного Правителя, Его Высокопревосходительство адмирала Колчака, за что получили несколько прикладов (красноречивое признание об издевательствах над неосужденными арестантами – ред.).

Мои подчиненные хотели на месте их переколоть. Я удержал их от этого на улице (Барташевский проговорился о намерениях «ликвидаторов», воплощенных в жизнь, судя по имеющимся на останках повреждениям – ред.), не хотя, чтобы были трупы, а привести в тюрьму – доложить и предать суду (новое подтверждение, что «учредиловцев» решили судить. Вопрос – на каком основании это должно было произойти, кому Барташевский собирался об этом докладывать, и когда должны были расправиться с ними, не заданный ему Кузнецовым – ред.).

Пройдя шагов 100, из них бросились бежать два комиссара и четыре члена (так в тексте – ред.). После нескольких выстрелов они были остановлены.

После всего этого я был не в силах, слыша наглые фразы по адресу Верховного Правителя, и хотя сбежать, оставить таких негодяев, сеющих смуту среди солдат, на глазах тут же и служа преданно Верховному Правителю, я вынужден и должен был их расстрелять (красноречивое признание – ред.), что я и исполнил.

В такое тяжелое время, когда не отдыхавши приходится нести службу 24 часа, таким людям не место в государстве.

Конвой состоял из поручика Виленталя, прапорщика Шемякина, добровольцев младшего унтер-офицера Падерина, ефрейтора Галкина и солдата Куколенко (в другом варианте – Куколевского – ред.)».

Этим показанием Барташевский продемонстрировал потрясающий уровень грамотности для офицера – дворянина. Одновременно он красноречиво признался в убийстве и показал полную утрату человеческого облика себя и своих подчиненных, под предлогом собственного переутомления лишавших жизни своих собратьев, к тому же избранных во власть самим народом. И просто поразительна наглость, с которой полуграмотный, судя по тексту его показаний, мальчишка в погонах берет на себя смелость определять, кому дозволяется жить, а кому нет, да еще в отношении людей, предназначенных определить будущее страны.

И, видимо, столь эмоциональные показания Барташевский дал необдуманно в силу собственной неопытности участия в подобных делах. Придя в себя и, осознав сделанную оплошность, он возможно, по чьему-то совету в тот же день дал Кузнецову более осмысленную версию, изложив ее лично, а не излагая устно или дав это сделать более грамотному, нежели он сам, человеку.

Причем он даже пытался оправдать свои действия желанием предотвратить не только побег, но и… мятеж: «При отходе (от здания суда – ред.) арестанты стали выражать неудовольствие и говорить, что лучше, если бы власть была в их руках», после чего-де он и Ко ликвидировали опасных заговорщиков.

Но в любом случае логика Барташевского «хромает», а сам он предстает большим фантазером. Ведь ведомые на казнь люди явно озадачены мыслью относительно своей жизни, а не мечтами о власти. Кроме того, за исключением Фомина, остальные «смертники» не могли на нее претендовать даже теоретически.

Причем по словам Барташевского, «Когда мы довели их до Крепостных ворот, обращенных к Собору, они сделали вторую попытку к побегу, также остановленную».

Однако в мартовских показаниях 1919 г. он сам себя, опроверг указав лишь на одну попытку побега: «когда вышли из крепости, пользуясь темнотой, малочисленностью конвоя и удобством местности. Тогда я решил согласно Уставу их расстрелять. Выстроив арестантов парами, я повел их на Иртыш, где и осуществил это…»

Также, давая новые показания, Барташевский фактически сознался в соучастии в совершении другого преступления, уже «должностного»: «Получив арестованных и пять осужденных, я повел их всех к тюрьме, предполагая привести приговор над осужденными в Загородной роще, а восьмерых не судимых сдать по пути обратно в тюрьму».

Что было вопиющим нарушением порядков российской и белой армий. Согласно им, арестантов должны были вернуть в тюрьму, изначально отзделив осужденных от несудимых, оставив приговоренных дожидаться утверждения их приговоров в течение суток вышестоящим начальством. То есть Ивановым-Риновым как командующим армией или Матковским как командующим корпусом.

Вопрос – кто в этом виновен. Предположим, что не исполнители, а руководство – военно-полевого суда, и комендантского управления (генерал-майор Иванов и подполковник Бобов), не проконтролировавших отделение судимых от несудимых. Если, конечно, поверить, что дело группы Фомина там не рассматривали. Если же ее членов осудили, как утверждают некоторые источники, то понятно, почему всех 13 человек объединили, отдав Барташевскому.

На допросах ЧСК Висковатова его подельник младший унтер-офицер Падерин дополнил показания своего командира: «Барташевский скомандовал вывести 13 арестантов из Гарнизонного собрания, их построили по двое в ряд. Комендантский адъютант стал впереди их с Барташевским. Позади арестантов находились я и Вилленталь, справа – Шемякин и Галкин, с левой стороны – Куколевский…

Я не мог даже предполагать, куда нас направили. Не знали этого и арестанты, вопрошавшие конвой «куда нас ведут». Мы повели их по улице мимо гауптвахты. При повороте направо из передних рядов (такое свидетельство звучит как принание того, что всех их осудили, но следствие этого не уточняет – ред.) двое осужденных бросились в сторону, но были остановлены выстрелами в воздух. После чего Барташевский повернул налево к каменным воротам, выходящим на Иртыш. Я предположил, что мы ведем арестантов расстреливать. Не доходя до ворот, некоторые из них снова пытались бежать, но их и на этот раз остановили.

Когда мы прошли Иртыш по дороге из крепости, то выстроили арестантов в одну шеренгу и произвели залп, все они упали, хотя им могли убить не более семерых, и мы продолжили стрельбу.

Кто командовал расстрелом – Барташевский или адъютант – не знаю, я был взволнован, но слышал распоряжение последнего «без команды не стрелять». (лишнее подтверждение, что контроль за техническим исполнением ликвидации лежал на военном коменданте Омска, которому подчинялся Черченко, который, видимо, и руководил эти – ред.)

Из револьвера стрелял адъютант, остальные – из винтовок, у Шемякина и Барташевского я револьверов не видел (они могли быть у прапорщика Вилленталя и у седьмого красильниковца, речь котором пойдет ниже – ред.). После расстрела мы не считали трупов (нарушение правил исполнения приговора – ред.) и штыками не работали. Явились в Комендантское управление (еще одно свидетельство контроля расправ Бобовым – ред.). Барташевский с адъютантом прошли наверх. Мы, пятеро, остались ждать возвращения Барташевского, обещавшего выхлопотать для нас подводы, т. к. ввиду крайней усталости, позднего времени и дальнего расстояния до сельскохозяйственного училища, где помещался наш отряд, мы решили, что не дойдем до него пешком… Далее мы поужинали и легли спать».

Поразительно, как после осуществления жестоких убийств «ликвидаторы» могли спокойно принимать пищу, отдыхать и уснуть.

А вот версия Черченко ЧСК Висковатова: «Барташевский скомандовал присоединить пятерых (осужденных) к группе из восьми человек и всех вместе отправить к Иртышу.

Я получил приказ присутствовать при исполнении приговоров и с конвоем из тех же семи офицеров (изначально утверждалось, что он состоял из шести человек – ред.) пошел на левый берег Иртыша. (То есть всех арестованных, включая несудимых и двоих неприговоренных к смерти, сознательно вели на казнь, а не в тюрьму вопреки показаниям Барташевского и Падерина – ред.)

При этом Черченко признает, что это было убийство: «приговора перед расстрелом начальник конвоя не читал, не имея при себе от суда никакого документа».

Подчеркнем: его зачитывание было обязательной частью официального исполнения казней. Данное свидетельство опровергает показания членов военно-полевого суда относительно того, что его вердикты осужденным должны были зачитать в тюрьме, поскольку исполнители убийств об этом даже не знали.

Далее расстрелянных добивали, причем контрольные выстрелы, согласно признанию Черченко, делал он сам: «я с чинами отряда Барташевского несколько раз выстрелил из «нагана»…» (следы револьверных пуль как мы помним, оказались на трупе именно Фомина – ред.)

Заметим, что впоследствии Черченко зачем-то встретился с единственным выжившим тогда подсудимым Винтером, находившимся под арестом, заявив: «я говорил ему, что всех нас привлекают к ответственности за расстрел арестантов».

Однако ЧСК не расспросила Черченко, зачем ему это «вдруг» понадобилось и не оказывал ли он при этом на него давления, чтобы заставить дать нужные показания.

Заметим, что расстрел неугодных при попытке побега был обычным и зачастую безотказным способом для белогвардейцев избежать судебного преследования за совершение убийств без суда и следствия. Однако у Барташевского и Падерина это не получилось из-за статуса убитых и поднятой шумихи, а также ввиду опровержения Черченко версии о побеге.

Причем, по словам последнего, «по возвращении в Комендантское управление около 5 часов утра доложил коменданту в том числе и о расстреле восьмерых арестантов».

Никакой ответственности за групповое убийство без суда и следствия он не понес и продолжил служить, быстро делая карьеру: уже в январе 1919 г. сменил погоны прапорщика на погоны подпоручика, а вскоре и на поручика. И его двойное производство наглядно демонстрировало оценку действий Черченко колчаковским руководством.

Однако когда исполнителям убийства стала грозить за это ответственность, то Барташевский пытался переложить её на Черченко: «я получил (распоряжение – ред.) привести приговор в исполнение от комендантского адъютанта».

Однако это не удалось. И хотя временный начальник тюрьмы Хлыбов подтвердил подчиненность «ликвидаторов» комендантскому адъютанту, «контролировавшему выдачу арестантов и их конвоирование в военно-полевой суд…», претензии возникли к обоим.

В заключение ЧСК Висковатова говорилось: «…Барташевский не направлялся к тюрьме, а сразу от Гарнизонного собрания командовал вести арестантов другой дорогой к Иртышу. Попытки побега конвоируемых не было…»

В итоге показания обвиняемых кардинально разошлись – они стали валить вину друг на друга. Интересно, что в итоге юный убийца Барташевский запутался в показаниях и даже стал отрицать нахождение при расстреле Черченко: «Я утверждаю, что адъютанта с нами не было, когда я повел арестантов из Гарнизонного собрания… С какой целью адъютант говорит, что он находился на месте расстрела, я не знаю».

Дела Барташевского стали совсем плохи, когда по свидетельству Сперанского его показания опроверг член его же команды Падерин. Видимо, разногласия были обусловлены нежеланием отвечать за руководство расстрелом, ибо признавший это становился основным обвиняемым. Почему они и стали «топить» друг друга. Также возможно, что Барташевский, не признавая присутствия Черченко на месте казни, одновременно пытался отрицать и уличающие показания, способные усугубить его вину, включая отсутствие попытки побега конвоируемых. В свою очередь, Барташевский тогда «вспомнил» о совершенном Черченко убийстве красноармейца Руденко при его конвоировании на военно-полевой суд в первой партии.

Нельзя исключать, что несовпадение их показаний было обусловлено их подчинением разным учреждениям и командирам, также не желавшим отвечать за произошедшее.

Однако отдадим должное красильниковцам – в отличие от Бобова, «слившего» своего подчиненного, командир их батальона Драчук боролся за «барташевцев» и даже пошел дальше, о чем будет рассказано ниже.

Заметим, что ЧСК Висковатова не устроила исполнителям необходимую для установления истины очную ставку в условиях наличия их противоречивых показаний.

Возможно, её руководство так поступило потому, что виновность обоих подтвердилась документально, в том числе Хлыбовым.