Барташевский и Леонов

Особое внимание заслуживает упоминание в этой истории Барташевского. Который, как утверждал Леонов, его арестовал. Однако их показания не сходятся. На допросе ЧСК Висковатова Барташевский заявил, что 22 декабря его из дома «вызвал в Гарнизонное Собрание генерал-майор Иванов. Туда я прибыл в 5–6 часов вечера. Он поручил направиться в тюрьму за подсудимыми большевиками и сопровождать их в военно-полевой суд».

Прапорщик же Черченко утверждал, что они вернулись оттуда в Гарнизонное Собрание в 12 часов ночи.

То есть выполнение им задания Иванова происходило в момент, когда, по данным Леонова, Барташевский арестовывал его и конвоировал на базу красильниковцев.

Заметим, что, будучи подчинен генерал-майору Иванову, Барташевский, согласно военной субординации, не мог исполнять приказания капитана Драчука. И контролировавший подготовку убийств Черченко за этим бы проследил.

В любом случае, колчаковское следствие (прокуроры Коршунов, Кузнецов и ЧСК Висковатова), установили факт исполнения Барташевским 22 декабря поручений именно Иванова. Поэтому неудивительно, что он на следствии не упоминает о своем участии в аресте Леонова.

Но представим себе, что Барташевский решил исполнить одновременно два задания. Следствие установило, что вечером 22 декабря он перемещался между центром Омска и отдаленными от него сельскохозяйственным училищем и тюрьмой по зимней дороге пешком. На что у него туда-обратно явно ушел не один час.

Продолжительное время красильниковцы потратили и в тюрьме, добиваясь от ее нового начальника Хлыбова, почти незнакомого со своими подопечными, данных, кто подлежит военно-полевому суду. И тому пришлось долго (несмотря на предварительное получение им соответствующего распоряжения) «рыться» в документах на сотни арестованных.

Далее барташевцы ожидали их сборов и привода из камер, находящихся в разных частях огромного тюремного здания, а также небыстрого бюрократического оформления на выдачу. Таким образом, времени на арест Леонова, его передачу Драчуку, объяснение с ним и возвращение в центр к Иванову не было физически. Даже если бы Барташевский решил тогда выслужиться и перед Драчуком, он бы не смог выполнить основное задание гарнизонного командования.

Причина конспирации

В итоге «припёртые к стенке» собственными же показаниями арестованные признали утаивание ими подробностей своего появления в Таре. Однако делали они это, «не чувствуя за собой вины, не желая посвящать в это гражданские власти, не имеющие отношения к офицерскому мундиру, не понимающие честь офицера, почему сообщение может быть ими истолковано в ином свете». И потому в присутствии гражданских и в том числе милиционеров «стеснялись открыться».

Но, видимо, потом наедине с ними Бестужев получил достаточные объяснения, как и от их начальства, включая инспектора колчаковского Воздушного флота полковника Бойна – Родзевича. Что и сделало его отношение к арестованным почтительным.

Показательно, что сам Бестужев не сообщает добытые им подробности «на бумаге», поскольку, видимо, они были очень неоднозначные. И, вероятно, чреватые серьезными неприятностями для фигурантов дела, а возможно, и уголовным преследованием, стань они достоянием широкой общественности.

А раз так, то секрет Леонова и Петрова попытается разгадать автор книги.

Возвращение в Омск

Показательно, что в Таре, несмотря на своевременное извещение о них «столичного» начальства, офицеров-конспираторов продержали почти месяц. И лишь 28 января, когда Злобин потребовал выслать ему Леонова и Петрова, Бестужев направил их в Омск.

Показательно, что колчаковский уполномоченный выдал «на дорожные (четырехдневные – ред.) расходы» Леонову 5000 рублей – огромную сумму, равную среднему годовому заработку квалифицированного рабочего. Из каких средств и за какие заслуги ее выделили – не конкретизируется. В любом случае, это свидетельство особой расположенности ему колчаковских властей.

Также показательно, что его и Петрова освободили сразу по прибытию в Омск 1 февраля. Произошло это после их совместного допроса с Винтером, проведенного генерал-майором контрразведки Ставки В. А. Бабушкиным. Он отпустил первых двоих, убедившись в их «благочестивости».

И то, что Леонова и Петрова допросили одновременно с Винтером, единственным выжившим свидетелем изъятий 22–23 декабря из тюрьмы обреченных и проведения над ними «суда», весьма красноречиво. Это служит дополнительным косвенным подтверждением их причастности к тогдашним «ликвидациям».

Предположим, что на очной ставке с Леоновым и Петровым Винтер сообщил то, чего не говорил на допросе ЧСК Висковатова, а именно участие их в конвоировании обреченных.

Причем при освобождении Леонову вернули без объяснения бывшие при нем 85 тысяч рублей.

Заметим, что поручик колчаковской армии физически не мог заработать на службе такие деньги, даже если бы откладывал их всю жизнь (месячная зарплата поручика в ноябре 1918 г. составляла 300 рублей). Чтобы скопить подобную сумму, Леонов должен был отслужить не один десяток лет, и при этом не тратить жалование даже на еду и прочие минимальные потребности.

Показательно, что наличие столь огромной суммы у младшего офицера не заинтересовало высокопоставленных колчаковцев. Что свидетельствует о знании ими источников ее происхождения.

Данную сумму Леонов мог получить за выполнение специфической «декабрьской» задачи. Например, за ликвидацию неугодных его командованию людей.