Использование холодного оружия при убийстве
По данным медицинской экспертизы, схожие раны от холодного оружия были и на других останках. И в большинстве случаев из огнестрельного оружия их добивали.
Однако убийцы, включая Барташевского, возглавлявшего при этом группу красильниковцев и его подчиненного младшего унтер-офицера Падерина, опровергали это. Комендантский адъютант прапорщик Черченко также указывал: «Я не видел, чтобы кто-нибудь действовал холодным оружием. У меня шашки не было».
То есть, следуя логике убийц, получается, что штыковые и сабельные раны убитые нанесли себе сами.
Кто-то может предположить, что для очернения доблестных офицеров «некто» пришел на место событий и нанес трупам дополнительные повреждения. Однако эта версия не выдерживает критики: проводившие вскрытие врачи фиксировали, что указанные выше повреждения погибшим нанесли еще при жизни.
Заметим, что удары сабель/шашек могли наносить лишь офицеры, у которых они могли при этом быть – Черченко, Вилленталь, Барташевский и Шемякин. Однако они были пехотинцами и сабли/шашки им не полагались. Подобное холодное оружие должно было присутствовать «по штату» лишь у конников.
Причем обладетелей «кавалерийского оружия» в данном случае было немного, поскольку следы сабель и шашек на других трупах практически не встречаются. Разгадка данного «ребуса» будети предложена читателю ниже.
При этом Черченко утверждал, что ни у кого из красильниковцев он «револьверов не видел», признав, что «наганом» был вооружен я, произведя два выстрела, удостоверяясь в смерти лиц, подлежавших расстрелу». Впрочем, на одном только трупе Фомина таких следов было больше…
А другой комендантский адъютант А.В. Фриде заявил, что Черченко ему «сообщил, «что на Иртыше был расстрел арестантов, некоторых добивали».
Отрицание же применения участниками казней холодного оружия видимо, было обусловлено опасениями вызвать предубеждение к ним со стороны начавшегося следствия проявленной ими жестокостью со всеми вытекающими.
Заметим, что речь в данном случае не шла об уничтожении каких-то ярых большевиков, повинных в массовых репрессиях, а о вчерашних союзниках по борьбе против них, не замеченных в этом.
Колчаковцы борются против трупов «учредиловцев»
Одна из причин, почему колчаковцы неохотно расследовали произошедшее и давали родственникам погибших необходимую информацию – нежелание распространять подробности об этом деле, бросающие на них тень. Они стремились напротив приглушить поднятую шумиху и не допустить утечек о произошедшем.
Так, милиционер Э. М. Брувель утверждал: «Во время работы по приказу уездного начальника милиции по зарытию обнаруженных девяти трупов … (там – ред.) находились два неизвестных мне студента, пытавшиеся сфотографировать их, но я не позволил… Они опознали трупы Салкина и какого-то знакомого с седенькой бородкой».
А после этого разгорелся скандал из-за… фотографирования трупа Фомина, в который оказались вовлечены аж две колчаковские спецслужбы и еще одна – косвенно. Дело это началось так: Наталья Фомина добилась «разрешения похоронить Нила Валериановича на кладбище, да еще, кажется, разрешили знакомым Барсова сделать то же…»
И 4 января 1919 г. (по другим данным – 14 января) начальник контрразведки Ставки подполковник Злобин получил письмо: «…Я служу в «Закупсбыте» и хочу доложить, что в «Закупсбыте» и в кооперативе – большинство левых эсеров и большевиков.
(ложь. Кооперативные организации были бизнес-структурами, а к политическим проявлениям там относились негативно. В том числе и к самому Фомину. Так, Емелин и Ко протестовали относительно осенней активности 1918 г. Нила Валерьяновича. Смещение в политику произошло на протяжении 1919 г. – ред.)
Они сняли фотографии расстрелянного Фомина во дворе дома № 4 по Скорбященской улице, куда привезли труп этой падали, чтобы иллюстрировать листовки пропагандистов против теперешнего правительства. Бывшие на похоронах грозились отомстить. Всё видел дворник Александр…
У них много денег и массу их они тратят на пропаганду, занимаясь отъявленной спекуляцией. Они представляют большую опасность и разобрать их надо хорошенько. Большое будет благо, если их разгонят. Ревизию надо провести основательную. Нас, противников, очень мало и мы боимся открываться, чтобы не остаться без куска хлеба…
Надеемся, что Вы их хорошо прощупаете. Я служу под чужим именем, а настоящая моя фамилия – Сурков. При ревизии объявлюсь, если хорошо станут докапываться…»
Показательно рвение этого человека в попытке навредить своим работодателям и одновременно срубить сук, на котором он сам сидел.
Труп Н.Фомина. Январь 1919 г. ГАРФ
В любом случае, 17 января 1919 г. Злобин направил это письмо начальнику госохраны МВД подполковнику Руссиянову «на усмотрение» отделения и тот начал расследование по данному делу.
27 января Руссиянов доложил ему: «Разведка установила, что в доме № 4 по Скорбященской улице в квартире Беляевой руководством «Закупсбыта» производилась фотосъемка расстрелянного Фомина… Негатив хранится у фотографа Г. В. Дивиш».
И 30 января он представил управляющему Особым отделом Департамента милиции МВД соответствующие фотографии.
А 4 февраля 1919 г. глава Особого отдела приказал начальнику Акмолинского управления госохраны: «По сниманию фотографий трупа Фомина опросите участвовавших в этом, установите, кто этим заведовал, не сопровождалось ли это манифестацией, много ли присутствовало лиц и пр. Негативы изъять, нужно узнать, сколько экземпляров отпечатков сделано и кому они переданы…»
И 7 февраля штабс-капитан госохраны Четаев допросил Г. В. Дивиша: «мне по телефону позвонили из «Закупсбыта» с запросом снять фотографии с убитого… Спустя полчаса ко мне явился неизвестный в военной форме с полковничьими погонами лет 42–46. Фамилии прибывший не назвал. Я спросил его: нет ли в этом чего противозаконного. Он меня уверил, что – нет, т. к. о его убийстве писали газеты.
Договорился о цене за фотографирование, получил задаток 80 рублей и отправил своего помощника с аппаратом. Спустя неделю, когда еще заказчик фотографий не явился, ко мне прибыл начальник 2-го района городской милиции, заявив, что фотографии убитого распространять нельзя и отобрал у меня негативы.
Спустя же несколько дней за карточками явился вышеуказанный полковник. Я ему заявил, что заказ мне выполнять запрещено. И, не отдав ему одного имевшегося у меня снимка убитого, таковой при сем представляю, и заявляю: больше отпечатков не сделано». (Вопрос, почему он, несмотря на предупреждение, сделал подобную фотографию – ред.)
Помощник фотографа Р.Г. Рациборский помог опознать и задержать вышеупомянутого полковника, Георгия Мячиславовича Зарембского, 50 лет, делопроизводителя «Закупсбыта», допрошенного 11 февраля и заявившего, что предложил ему найти фотографа для фотосъемок трупа А. Емелин.
По его словам, фотографирование 28 декабря прошло без оваций и демонстраций при закрытых воротах. Я беспартийный и ничего антиправительственного в этом и не подозревал…, полагая, что Фомина убили не по распоряжению Правительства, а группа лиц по личной инициативе».
Последнее предложение Зарембского – тонкая и смелая «подколка» колчаковцев.
Попытка же помешать фотографированию трупа Фомина заставляет задуматься, что препятствованием подобных съемок колчаковцы заметали свои следы.
В тот же день допросили «Емелина, 37 лет: «Перевозку трупа Фомина произвели с письменного разрешения Бржезовского и директора Департамента милиции Пепеляева. Я участвовал в этом и приглашении фотографа для снятия трупа на память по просьбам Фоминой. Политической деятельности Фомина как члена Учредительного Собрания я не сочувствовал. Мы не полагали использовать фотографии как средство возбуждения…»
Несмотря на это, Руссиянов донес 15 февраля начальнику Особым отделом: «инициатива фотографирования исходила от «Закупсбыта» во главе с Емелиным…». Видимо, был не против сделать его «козлом отпущения» за произошедшее.
Далее с Зарембского и Емелина госохрана взяла подписку о невыезде из Омска без получения ее разрешения. Видимо, Русстянов решили дополнительно проверить их относительно ведения ими антиправительственной деятельности.
15 февраля МВД отчиталось: «личные карточки Управляющим Особым отделом уничтожены». Однако фотографии в деле остались и прилагаются в данной книге.
Кроме того, видимо, колчаковцы перехватили не все снимки. И, вероятно, охранители вскоре испытали не самые приятные минуты своей жизни, поскольку на допросе 13 февраля «М. Х. Фёдорова, 23 лет, служащая Куликовых», заявила, что «на другой день опять приехали какие-то другие люди, и опять снимали…»
Иными словами, кооператоры обманули колчаковских сыщиков. В любом случае, вызывая фотографов дважды, получается, что они дополнительно перестраховались на случай возникновения к ним «вопросов».
Однако о проведении нового расследования по этому поводу ничего не известно. Возможно, потому, что Фомина отбыла с фотографиями в Красноярск и отвлекать на нее силы и средства, да еще когда к ней было приковано повышенное внимание иностранцев, способное повредить Колчаку, было рискованно. Тем более, что закон не препятствовал родным погибших делать такие снимки.
Кроме того, никакого общественного резонанса фотографирование трупа Фомина не имело. Видимо, в том числе поэтому власти решили «замять» дело. 20 февраля руководство МВД отменило Зарембскому и Емелину подписку о невыезде из Омска.
В любом случае, даже мертвый, Фомин был страшен колчаковцам, и с ним продолжали бороться даже после его гибели.
