Право-кадетская реакция на расправы

Показательно, что кадетские газеты оправдывали убийство обвинениями социалистов, «развративших» невежественные массы обещаниями прав без обязанностей».

Логика странная – убивали эсеров, в том числе и «учредиловцев», высокообразованные благородные офицеры, а ответственность за это несут их жертвы.

И кадеты, пытаясь защитить власть с критиками колчаковского режима за декабрьские расправы, лишь дополнительно снижали и без того свою невысокую популяроность в Сибири. Так, В.Н. Пепеляев с раздражением писал: «28 декабря. «Заря» (умеренная колчаковская газета – ред.) ведет кампанию, углубляя вопрос… Либеральные «земцы» тоже лепечут о бессудных расстрелах».

Причины его раздражения понятны – беззаконное убийство «рвани», как назвал Виктор Николаевич сидевших в тюрьме «учредиловцев», било по Колчаку, привлекая внимание иностранцев, от поддержки которых он зависел.

Однако пройдет чуть больше года, и за все это кадетам придется отвечать. Пепеляев также испытает на себе все прелести бессудной расправы, испив до дна из одной тюремной, а потом и «расстрельной» чаши с «рванью».

Своё объяснение случившегося пытался дать и «правый» журналист и издатель А. Гутман – Ган, хотя его замечания по сути являются переработкой материалов Мельгунова и крайне вольного пересказа Колосова, и содержат множество фактологических ошибок.

Так, Гутман-Ган объясняет произошедшее убийство тем, что «эсеры-подпольщики деятельно участвовали в подготовке восстания» (выступление 22 декабря было чисто большевистским – ред.) и что из-за их действий «Атмосфера в Омске накалялась. В военных кругах росла ненависть к эсерам, объединившимся с большевиками. Черновская грамота (о необходимости сопротивляться «реакции») и беспримерная подпольная агитация эсеров содействовали мятежу 22 декабря, хотя сами эсеры не выступили, предоставив вершить кровавое дело… кучке солдат и рабочих.

Идея расстрела наиболее одиозных учредиловцев и социалистов принадлежала атаманам Красильникову, руководившему операциями против мятежников, Катанаеву и др. Из совокупности данных, сопровождавших убийство, несомненно, что неофициальный приказ доставить учредиловцев из тюрьмы в полевой суд в гарнизонном собрании как наиболее опасных большевиков, отдал Красильников с участием других казачьих атаманов. Они рассчитывали, что их приговорят к расстрелу, не разобравшись в их вине, без уличающего материала».

Запомним этот момент, его мы рассмотрим по ходу повествования, но главное, что реально Красильников тогда находился далеко от Омска, Катанаев также не имел к этому отношения. И потому, по мнению Гутмана-Гана, «правительство, а тем более адмирал Колчак, не несут ответственности за совершённый в Омске расстрел социалистов».

«Далее по словам Гутмана-Гана, «Высшее военное начальство – командующий Степным корпусом генерал Матковский и начальник гарнизона Бржозовский – участия в убийстве не принимали, будучи ответственными людьми, чтобы не оценить вреда, наносимого той расправой правительству и знали, что подобные расправы вызовут возмущение Верховного Правителя и Совмина.

Однако расследование пришло к несколько иным результатам. Но даже если допустить подобное, то все равно наказание за массовое бессудное убийство должно было быть адекватным произошедшему. Рассмотрим, как и кого за это наказали.

Часть IV

Колчаковское расследование

Начало расследования

Министерство юстиции оперативно провело расследование событий, чему противились военные. Однако пришлось подчиниться и им под влиянием правительтства и его председателя. Так, премьер Вологодский писал, что уже «Совет Министров просил Колчака расследовать произведенные без суда расстрелы и неправильные действия военно-полевого суда».

При этом надзорные органы во главе с прокурором А.А. Коршуновым начали выяснять случившееся уже 22 декабря около 10 часов утра, лично явившись для этого в тюрьму. Однако по его же данным, официальное следствие началось лишь после резонансных публикаций газеты «Заря».

По данным Коршунова, «В тюрьме начальник милиции Омска Михалев доложил, что прокурорский надзор и следственные власти не известили своевременно о событиях тем, что телефоны их, видимо, не работали, т. к. дозвониться он ни к кому не мог, почему послал с извещением посыльного. Который, однако, не выполнив данного ему поручения, не вернулся и в управление милиции… (судьба его осталась неизвестной – ред.)

Во время моего нахождения в конторе тюрьмы туда прибыл прокурор Казанской судебной палаты (Миролюбов – ред.) распорядиться об освобождении членов Учредительного Собрания и задержанных с ними в Уфе.

Установив, что эти лица насильственным путем выпущены из тюрьмы,. узнал, что Верховный Правитель всех участвовавших в беспорядках или причастных к ним, предает военно-полевому суду…

Из арестованных в Уфе и насильно освобожденных было возвращено туда 22 и 23 декабря 19 человек из 27.

23 декабря, узнав, что военные власти изъяли из тюрьмы несколько лиц, включая членов Учредительного Собрания, в тюрьму не вернувшихся, я поручил… установить, по чьему требованию и кого изъяли оттуда».

Иными словами, даже видные представители властей были абсолютно дезориентированы в произошедшем и сообщали «наверх» ложные сведения по данному вопросу. Так, например, акмолинский областной комиссар Резанов 25 декабря 1918 г., когда весь Омск уже знал о гибели Фомина, сообщил министру юстиции С.С. Старынкевичу: «во время беспорядков никто из членов Учредительного Собрания убит не был».

Однако Коршунов донес Старынкевичу: «26 декабря я узнал об обнаружении на противоположном от города берегу Иртыша трупов расстрелянных, опознаются взятые в военно-полевой суд Фомин, Брудерер и Барсов…

27 декабря, на основании статьи в № 154 газеты «Заря» о самосуде над Фоминым, Маевским и другими я предписал начать производстве по сему поводу предварительного следствия…

Параллельно Колчак поручил проведение расследования по данным событиям исполняющему обязанности (и.о.) главного военного прокурора полковнику Кузнецову.

В тот же день представители прокурорского надзора начали опрашивать участников событий. А 29 декабря «судебный следователь Омского окружного суда Шредер осмотрел местонахождение 10 трупов, включая тело Фомина, и самих останков с пятнами крови и комками снега, пропитанными ею против крепостного собора в расстоянии приблизительно 100 саженей (200 метров) от воды».

За четыре дня Шредер и Коршунов допросили фигурантов и свидетелей. Последний представил 31 декабря министру юстиции Старынкевичу предварительное следственное заключение. В нем говорилось: «по данным главного военного прокурора, взятых из тюрьмы военными властями для представления в военно-полевой суд заключенных расстреляли при следующих обстоятельствах: Фомина, Брудерера, Марковецкого, Барсова, Сарова, Локтева, Лиссау и фон Мекка (прапорщик знаменитой «Дикой дивизии, сын начальника Казанской железной дороги – ред., о его судьбе будет рассказано ниже – ред.), доставили в помещение военно-полевого суда по закрытии его заседания.

Ввиду этого доставивший арестованных Бартошевский, по его показанию, вывел их из помещения суда, чтобы вернуть в тюрьму с пятерыми (ранее – ред.) осужденными к смертной казни (советские деятели и эсер Маков) для приведения приговора в исполнение. (грубое нарушение действующих правил, по которым неосужденных необходимо было отделить от приговоренных и доставить их в тюрьму – ред.)

Кроме того, по порядку производства дел в военно-полевом суде, по его окончании председатель суда должен был приказать конвою вернуть осужденных в тюрьму. Из показаний же его делопроизводителя поручика Ведерникова, можно заключить, что такого приказания председатель никому не давал.

Далее из показаний Ведерникова видно, что в распоряжении военно-полевого суда был особый конвой для охраны подсудимых и сопровождения их в суд и обратно. Барташевский не входил в состав конвоя (официально назначенного для военно-полевого суда – ред.), и после суда судившиеся вновь попали под охрану того же Барташевского. (Это наводит на мысли, что отряд Барташевского изначально вызывали в военно-полевой суд Иванова как «ликвидационную команду» – ред.)

Т. к. конвоируемые, вопреки запрещению начальника конвоя не разговаривать, пролжали это делать, то Бартошевский, опасаясь сговора арестованных бежать, и ввиду малочисленности конвоя, решил привести в исполнение приговор суда, выведя арестованных на реку Иртыш, где и осуществил задуманное. При возникшей среди конвоируемых панике расстреляли и неприговоренных арестованных». (эта экзотичная версия попала в официальные колчаковские документы – ред.)

Вскоре… в контору тюрьмы явился Барташевский без письменного отношения и, основываясь на личном распоряжении Верховного Правителя (выделено ред.), потребовал выдачи Кириенко, Девятова и К.А. Попова.

Узнав, что первые двое уже уведены, а последний болен, выбрал по списку Барсова, Брудерера, Лиссау, Локтева, Марковецкого, Сарова, Фомина и увел их, выдав начальнику тюрьмы расписку в получении арестованных.

Чего не отрицает и Барташевский.

Ввиду этого предстоит выяснить, по чьему распоряжению действовал Барташевский и кем и для какой надобности он был командирован в гарнизонное собрание.

Комендантский адъютант (Черченко – ред.) утверждает, что получил от коменданта полковника Бобова поручение находиться при военно-полевом суде и присутствовать при исполнении приговоров, почему он и сопровождал конвоируемых Барташевским на место расстрела, присутствовал при нем и сам участвовал в этом.

Бобов отрицает возложение им на Черченко такого поручения, утверждая, что он приказал ему лишь узнать, что делается в военно-полевом суде и доложить ему обо всем.

Во-вторых, по показанию Ведерникова, приговор суда объявлялся при открытых дверях и находящиеся в смежной с залом заседания комнате офицеры, включая Черченко и Барташевского, могли его слышать.

В-третьих, по словам Винтера, по окончании суда Черченко сказал ему, что он, Винтер, будет отведен на гауптвахту, а все остальные, судимые вместе с ним, будут расстреляны. Барташевский вообще находил нужным расстрелять всех без исключения.

По словам Черченко, он находился в тюрьме, присутствуя при взятии оттуда арестантов Барташевским по приказанию коменданта полковника Бобова. Последний же утверждает, что не приказывал Черченко быть в тюрьме.

Таким образом, ответственность за расстрел падает на Барташевского и Черченко, но действовали ли они по собственному побуждению или получили приказание от их начальников, пока неизвестно, хотя следствие добыло указания, что неправильные распоряжения последних подчиненных имели место…

По словам же Ведерникова, штаб-офицер для поручений штаба начальника гарнизона подполковник Соколов сообщил ему, что он назначен делопроизводителем военно-полевого суда, сказав: «Вам будут приводить арестованных, а вы их будете судить». Когда Ведерников возразил, что нельзя судить без приказа о предании суду, то Соколов уже строго повторил: «Вам сказано, что Вам будут приводить арестованных для суда».

Черченко мог получить приказания от своего непосредственного начальника Бобова и от начальника гарнизона.

Фомина, Брудерера, Локтева, Барсова, Сарова, Лиссау и фон Мекка Барташевский и Черченко расстреляли с группой, судимой военно-полевым судом. Все они не были судимы военно-полевым судом и суд о них ничего не знал (эта версия выглядит сомнительной и будет разобрана ниже – ред.). Хотя их доставили к гарнизонному собранию (где действовал военно-полевой суд – ред.), но внутрь здания не вводили.

Когда пятерых осужденных подвели к восьми арестантам, бывший в помещении суда комендантский адъютант сказал Барташевскому: «Вот Вам 13 человек», из чего Ведерников заключил, что всех их расстреляют. (Поскольку он присоединил «несудимых» к расстрельной партии, это свидетельство устраняет версию в пользу «самосуда» – ред.)

После Барташевский командует: «Вести по дороге к Иртышу».

Когда ему было сообщено, что первые двое уже взяты Рубцовым, а Попов болен тифом, то Барташевский переговорил с кем-то по телефону в Гарнизонном собрании. О чем и с кем говорил Барташевский, установить пока не удалось, но он спросил, кто из членов Учредительного Собрания содержится в тюрьме.

Хлыбов, считая, что все члены третьей группы являются ими, прочел по лежавшему перед ним на столе списку их фамилии, упомянув также по ошибке фон Мекка (однако в хранящемся в делах контрразведки Ставки списке «насильно освобожденных» 22 декабря из тюрьмы, составленного исполняющим обязанности ее начальника Хлыбовым, напротив фамилии фон Мекка подобных отметок нет).

Хлыбов разговора не слышал, но предположил, что Барташевский сообщил названные им фамилии предположительно Черченко. Которому, как комендантскому адъютанту, могли быть известны все арестанты «Уфимской группы», ибо их доставляли в тюрьму через комендантское управление при переписках, из которых можно почерпнуть сведения об арестантах.

После этого Барташевский потребовал выдачи названных Хлыбовым лиц».

Причем расследование началось во многом под давлением иностранных держав, особенно зарубежной общественности. По данным «учредиловца» Ракова, «Дело поручили казанской прокуратуре», переехавшей осенью 1918 г. в Омск. Благодаря чему можно было рассчитывать, что они не станут подыгрывать настроенным против «учредиловцев» сибирякам.

За крайне короткий срок Коршунов, Шредер и Кузнецов по «горячим следам» установили исполнителей убийств, получив от них соответствующие признания. Однако данные предварительного следствия не внесли ясности в произошедшее. Напротив, они лишь вызвали дополнительные вопросы относительно необходимости проведения детального расследования.

В частности, не были установлены заказчики расстрела, хотя предварительное следствие, добившись признаний исполнителей убийств, подготовило почву и для обнаружения таковых. Соответственно, напрашивалось проведение более детального расследования, продавленного представителями колчаковских гражданских властей.

Которое инициировал Совмин под давлением его председателя премьер-министра П.В. Вологодского. В частности, в официальном белогвардейском печатном органе, «Правительственном вестнике № 34, 29 декабря 1918 г. подчеркивалось: «Ввиду появившихся сообщений о незакономерных действиях отдельных должностных лиц после подавления мятежа, Правительство в глубоком убеждении, что без закономерности – нет твердой власти, объявляет, что такие действия, не определяемые боевой обстановкой, встречали и встречают его решительное осуждение. Вследствие этого оно считает необходимым назначить расследование для проверки правильности действий должностных лиц после подавления восстания, и результат немедленно объявить во всеобщее сведение».

Однако реализация этих деклараций на практике затянулась.