Офицерские визиты в тюрьму

Однако большую опасность для Фомина представляли его бывшние союзники по антибольшевистской борьбе. Так, его супруга указывает: «В письме (направленном ей Фоминым 21 декабря) была приписка: «Сегодня группа офицеров опять (подчеркнуто ред.) делала попытку взять нас – одиночников, из тюрьмы “на допрос”. Надо торопиться давить для ускорения нашего дела».

Жуткие сообщения… Они еще больше усилили тревогу, в которой я жила в Омске. Нил сообщил мне (21 декабря – ред.), что «их неоднократно пытались увезти на допрос для расправы с ними…»

В свою очередь, жена главы МИД КОМУЧ И. Девятова указывает, что 17 декабря она «получила письмо из тюрьмы, что какая-то группа ночью требовала на допрос заключенных, включая моего мужа, Фомина, Нестерова, Филипповича (видимо, Филипповского – ред.) и Сперанского…»

Последний подтвердил эти показания: «в ночь на 17 декабря в тюрьму приезжала группа офицеров и требовала выдать им для допроса Фомина, Девятова и Сперанского. Начальник тюрьмы Веретенников без письменного ордера выдать заключенных отказался. Самосуд не удался…»

Таким образом, сразу три источника свидетельствовали о попытке убийств «учредителей». Причем колчаковское правосудие даже не пыталось выяснить через сотрудников тюрьмы соответствующие подробности, включая фамилии приходивших за ними офицеров.

Тем временем жены арестованных титаническими усилиями пытались спасти своих мужей. По словам Н. Фоминой, «С утра каждый день мы (я и С. Девятова) начинали хождения, не зажигавшие действенной энергии способных «давить» на ускорение дела…»

Это свидетельство опровергает заявления «колчаковцев», согласно которым арестованных готовились в ближайшее время выпустить. Которых можно было обвинить как «мятежников против государственной власти», которым в военных условиях грозила смертная казнь. Однако, исходя из поведения колчаковцев, они не были готовы взять на себя ответственность за судьбу Фомина и Ко, понимая, что речь идет не о простых людях, а о членах всероссийского парламента, легитимных представителях российской власти.

Но и выпустить их, опасных врагов, на свободу было невозможно.

Однако за них продолжали биться жены. По словам Н. Фоминой, «Один из товарищей, которого я спрашивала, что можно сделать, когда близким угрожает быть взятыми из тюрьмы обманным путем и беззаконно убитыми сказал: «Попробуйте обратиться к прокурору военно-окружного суда, за которым дело вашего мужа, может, он сможет предотвратить это».

Я пошла к нему, рассказала, в чем дело. Он был внимателен, понял мою тревогу. Сказал, что не нашел во вменяемых в вину Нилу деяниях состава преступления: «То, что есть в этих бумагах, – сказал он, перебирая их, – это мнение, за которое не судят».

(впоследствии Фомина дополнила свои данные показанием следствию Политцентра. «21 декабря (за день до убийства – ред.) прокурор сказал, что он не считает возможным передать дело Нила в суд, так как на основании материалов военного контроля нельзя построить обвинения. «в этих бумагах, – сказал он, – всё мнения, за них не судят». Как юрист он не находил, что ему вменить в вину».

Но заявил, что ничего не может сделать, т. к. вооруженной силой не располагает, посоветовав обратиться к окружному комиссару (видимо, аколинскому областному Резанову – ред.)…

Прокурор заверил, что он возвращает дело в военный контроль, уведомив о передаче его в Брюхатовскую комиссию («гражданский» следственный орган во главе с его руководителем сенатором Х. Д. Брюхатовым. Минюст поручил ему заниматься делами «учредиловцев». Подобная «переадресация» ясно давала понять: приговор будет как минимум более мягким, чем у военных. И уж точно не смертный – ред.).

Комиссар принял меня не в приемные часы, так как я настояла, что по неотложному делу. Выслушал почти враждебно… Но обещал принять мое заявление, предупредить тюремную администрацию, что надо тщательнее относиться к требованиям выдачи арестантов…»

Остаток дня 21 декабря жена видного члена Учредительного Собрания провела так: «свезла обед Нилу, вернулась в комнату, снимаемую с хозяйской дочерью (из-за наплыва беженцев и военных свободное недорогое жилье было почти невозможно найти – ред.), ежась (из-за холода, вызванного недостатком топлива в жилищах – ред.).

С 8-ми часов (22 декабря – ред.) принялась писать прошение Вологодскому об освобождении Нила, сославшись на заявление военного прокурора. Кровь из горла была лишним доводом, чтобы освободить его, не держать в гибельных тюремных условиях. Прошение не дописала: пришла взволнованная Девятова, и сказала: «Ваш муж у меня. Едемте – повидаетесь». Тревога сжала сердце».

Арестованные на свободе

Кроме допросов Фомина, Локтова и Коровина о других попытках разбирательства колчаковцев в отношении эсеров неизвестно. В присущей им бюрократической манере они затягивали следствие. Вероятно, дело растянулось бы еще не один месяц, но случилось неожиданное.

Член Учредительного Собрания В. Подвицкий вспоминал: «около 2 часов ночи нас разбудили сильные шум и крики. К нам вошли вооруженные солдаты, заявившие, что произошел переворот, восстал весь гарнизон, Верховный Правитель арестован и т. д., и предложившие нам одеваться и выходить. Хотят тут же мы услышали фразы недоумения и сомнения относительно необходимости освобождать «учредильщиков» с предложением «может их лучше «прикончить».

Мы были до крайности изумлены и взволнованы, что в итоге большевики вздумали нас освободить. Но обстановка не располагала к долгим размышлениям и колебаниям. Мы поспешили одеться и убраться с глаз наших непрошеных «освободителей».

В свою очередь, Сперанский же утверждал: «ночью 22 декабря заключенные проснулись от шума. В тюрьме: бегали люди, искавшие свечи, звенели ключи, слышались радостные голоса. Пришедшие под предводительством штатского (его местные большевики не знали) солдаты не хотели «освобождать учредильщиков», но по настоянию Стрижака-Василенко (один из лидеров заключенных омских большевиков – ред.) выпустили всех политзаключенных. К ним в суматохе примешалась и часть уголовных».

Писатель же С. Мельгунов явно фантазирует, утверждая, что «Солдаты говорили «учредителям», чтобы они образовывали власть».